Фандом: Ориджиналы. Говорят, одним из самых раздражающих звуков на свете является плач младенца.
Добавить в моё избранное
5 мин, 24 сек 3716
Темно, страшно, пыльно — но не больно. Натыкаюсь рукой на знакомое одеяльце. Тёплое. Невесомо вздымающееся и опадающее под моей ладонью. Выдыхаю облегченно и проваливаюсь в забытье. Живой. Живой.
Я не знаю, сколько времени проходит, когда я просыпаюсь в следующий раз, но по ощущениям — вечность. Ты всё ещё спишь, а мне… мне так холодно, как не было никогда до этого, и боль приходит, и накрывает с головой, а у меня нет сил даже стонать. Так холодно. А ты спишь. Почему ты всё ещё спишь, почему, почему?! Я подтягиваю тебя ближе и пытаюсь подпихнуть к груди, пока есть силы. Ты не просыпаешься. Тормошу рукой. Нет, не просыпаешься, сердито чмокаешь губами и дальше сопишь. А мне так больно, так страшно, так темно и холодно, что я обнимаю тебя своими руками-крыльями и только теперь понимаю, почему ты так плакал всё это время. Ты ведь чувствовал, правда?
Проходит еще несколько… минут? Часов? Дней? Жизней? Холодно, холодно. Ты молчишь, но беспокойно вздрагиваешь во сне — скоро проснёшься. Знать бы, что ты заранее решил оплакать нас с тобой, ту малость, тот крошечный отрезок времени, отпущенный нам двоим, чтобы быть вместе… за каждую твою слезинку, за каждую секунду из трёх месяцев надрывного плача, за каждое моё «ненавижу» — прости меня, слышишь? Это неправда, неправда, прости меня, маленький. Мама любит тебя, любит — больше всех на свете. Слышишь, там гудит что-то? Скоро стихнет всё, и будут прислушиваться, искать живых. Скоро, скоро разберут завалы. Нас… тебя найдут… Обязательно, слышишь? Только просыпайся и борись, и не вздумай засыпать вместе со мной. Я уже не могу поднять руки, чтобы погладить тебя на прощание, я только касаюсь тебя холодеющими губами и из последних сил шепчу всё тише:
— Плачь, плачь, родной. Ты сильный, ты вырастешь большим и смелым, у тебя всё впереди, огромный, прекрасный мир и целая жизнь. Мама всегда будет с тобой, мама никогда больше не бросит, мама будет рядом, просто ты меня не увидишь. Ты только живи. Ты только…
Громче плачь, сыночек. Громче всех на свете. Пусть тебя найдут. Пусть тебя услышат.
Плачь, плачь.
Я не знаю, сколько времени проходит, когда я просыпаюсь в следующий раз, но по ощущениям — вечность. Ты всё ещё спишь, а мне… мне так холодно, как не было никогда до этого, и боль приходит, и накрывает с головой, а у меня нет сил даже стонать. Так холодно. А ты спишь. Почему ты всё ещё спишь, почему, почему?! Я подтягиваю тебя ближе и пытаюсь подпихнуть к груди, пока есть силы. Ты не просыпаешься. Тормошу рукой. Нет, не просыпаешься, сердито чмокаешь губами и дальше сопишь. А мне так больно, так страшно, так темно и холодно, что я обнимаю тебя своими руками-крыльями и только теперь понимаю, почему ты так плакал всё это время. Ты ведь чувствовал, правда?
Проходит еще несколько… минут? Часов? Дней? Жизней? Холодно, холодно. Ты молчишь, но беспокойно вздрагиваешь во сне — скоро проснёшься. Знать бы, что ты заранее решил оплакать нас с тобой, ту малость, тот крошечный отрезок времени, отпущенный нам двоим, чтобы быть вместе… за каждую твою слезинку, за каждую секунду из трёх месяцев надрывного плача, за каждое моё «ненавижу» — прости меня, слышишь? Это неправда, неправда, прости меня, маленький. Мама любит тебя, любит — больше всех на свете. Слышишь, там гудит что-то? Скоро стихнет всё, и будут прислушиваться, искать живых. Скоро, скоро разберут завалы. Нас… тебя найдут… Обязательно, слышишь? Только просыпайся и борись, и не вздумай засыпать вместе со мной. Я уже не могу поднять руки, чтобы погладить тебя на прощание, я только касаюсь тебя холодеющими губами и из последних сил шепчу всё тише:
— Плачь, плачь, родной. Ты сильный, ты вырастешь большим и смелым, у тебя всё впереди, огромный, прекрасный мир и целая жизнь. Мама всегда будет с тобой, мама никогда больше не бросит, мама будет рядом, просто ты меня не увидишь. Ты только живи. Ты только…
Громче плачь, сыночек. Громче всех на свете. Пусть тебя найдут. Пусть тебя услышат.
Плачь, плачь.
Страница 2 из 2
