Фандом: One Piece. Сборник драбблов. Некоторые дни из пиратской жизни.
Добавить в моё избранное
54 мин, 9 сек 17929
— Береговая жена, да?
Капитан коротко кивает.
— Редко таких сейчас увидишь.
— Вроде меня?
— Верных. Вашему морскому брату частенько плевать на верность.
— Это жизнь.
Ло рассматривает уже почти пустую бутылку на просвет.
— Южное, верно? Урожай семнадцатого года?
— Там написано.
— Горькое немного.
— Лучшее в этой дыре, уж простите.
— Плохой был год.
— Я тогда начала работать. И впрямь, куда уж хуже.
— Долги? Нищета? Сирота? Нет крыши?
— Всё сразу. — У Фамари — тонкий профиль, как у хистанской богоматери, и залёгшая тенью бесконечного дождя неизбывная усталость под потухшими чистыми глазами — а одна бровь разбита, — и почти стёршаяся губная подводка. — Я пойду, капитан, меня работа ждёт.
Ло смотрит на бледное запястье, ободранное плохо поджившей, сизо воспалившейся ссадиной.
— Откуда?
— Клиент, — хрипло-надтреснуто отвечает Фамарь и собирается встать.
— Давай сюда.
Уличная женщина не сводит взгляда с его гибких татуированных пальцев — молодой капитан промывает ссадины и разбитую бровь грубовато, не особенно деликатно, отработано-сухо, — и морщится немного, и благодарно смотрит прямо в глаза.
— У вас пальцы тёплые.
— Говорят, если руки тёплые, то сердце холодное.
— А глаза-то какие прозрачные. Как морская пена. И марганцовкой пахнете. Вы ведь и правда врач, капитан Тере?
Ло чуть заметно улыбается.
— Корабельный.
Лейтенант в распахнутом кителе чуть ли не плачет и переступает с ноги на ногу, скрипя начищенными сапогами.
— А чё тебе от нас, пиратов, надо? — с подозрением зыркает из-под мокрых вихров полуголый Салмон, по уши поглощённый стиркой собственной униформы — рукава совсем не отстирываются, а локоть скоро протрётся, — но всё же раздражённо швыряет мыло в лохань, вопросительно косится в сторону люка на камбуз и орёт:
— Э-хэй, Арнетто! Где капитан?
— Да моется он! — раздаётся полузадушенный паром и шкворчанием чего-то вкусного вой из кухни. — Моется! Сколько раз повторять?!
Салмон вздыхает, вяло тыкает в сторону юта и возобновляет отчаянные попытки выловить в мутной подостывшей воде скользкое дешёвое мыло.
— Ну почему даже в банный день у нас так шумно…
Ло разнежено жмурится, устроившись в горячей мыльной, голубовато пенной от акульего мыла нагретой воде, и не без удовольствия сладко вытягивает не помещающиеся в лохани мокрые ноги.
Ох, хорошо, когда никаких планов на день не предвидится, кроме большой стирки! Отогреть ноющие кости, всю соль соскрести, всю грязь и весь пот отмыть, отстирать одежду, босиком пройтись по отмытой палубе… Право, хорошо!
— Капитан! — доносится отчаянный вопль, и дверь, кажется, чуть ли не слетает с петель. — Вы тутошний доктор, да?! Хирург?
— Вроде того, — настороженно отзывается Ло, аккуратно косясь на пришедшего и обречённо прикидывая, в чём они могли провиниться. Так, он лично никого не пошинковал, Криль с ребятами не напивались, Пингвин не играл со здешней ребятнёй в «кого дальше бросить в море» — было дело, что однажды на этом попались, и никому не пришло в голову спросить об этом детей, которые от восторга пищали. — Вы меня брать пришли, что ли? В таком случае придётся подождать, а то я залез в воду десять минут назад…
— Не сегодня, доктор! У нас Йозеф кровью истекает!
— Своего доктора позовите.
— Так сегодня праздник…
— И-и?!
— Наш хирург налакался хуже бочки с ромом…
Ло, схватившись за намыленную взлохмаченную башку и протяжно выдохнув сквозь стиснутые зубы, так смачно, громко, душевно, неповторимо и обречённо ругается, что его слышит, кажется, даже пристроившаяся на мачте, моментально переполошившаяся чайка.
— Какого хрена вы вообще к пиратскому костоправу припёрлись?!
— Ближе всего! — Дозорного начинает трясти. — Поймите же… Йозеф… Он только три месяца на службе…
Приплыли, уныло говорит себе Ло, стиснув края лохани, встаёт, выныривая из блаженного тепла в прозаичную прохладу и раздражённо вытирая потёки мыла и пены, и, жмурясь от щиплющего глаза мыла, тянется за ведром чистой воды — ополоснуться.
— Даже помыться не даёте спокойно. Честное слово, возьму с вас с процентами за каждый шов!
Офицер морщится и растерянно стучит ногтем по наручным часам.
— Вы бы поспешили… мистер…
— Да скажи спасибо, что я вообще вылезаю! — огрызается Ло, с шумом и брызгом окатывая себя из ведра прямо с намыленной головы и, разумеется, заливая пол. — Штаны лучше подал бы, а то так и пойду в полотенце!
Капитан коротко кивает.
— Редко таких сейчас увидишь.
— Вроде меня?
— Верных. Вашему морскому брату частенько плевать на верность.
— Это жизнь.
Ло рассматривает уже почти пустую бутылку на просвет.
— Южное, верно? Урожай семнадцатого года?
— Там написано.
— Горькое немного.
— Лучшее в этой дыре, уж простите.
— Плохой был год.
— Я тогда начала работать. И впрямь, куда уж хуже.
— Долги? Нищета? Сирота? Нет крыши?
— Всё сразу. — У Фамари — тонкий профиль, как у хистанской богоматери, и залёгшая тенью бесконечного дождя неизбывная усталость под потухшими чистыми глазами — а одна бровь разбита, — и почти стёршаяся губная подводка. — Я пойду, капитан, меня работа ждёт.
Ло смотрит на бледное запястье, ободранное плохо поджившей, сизо воспалившейся ссадиной.
— Откуда?
— Клиент, — хрипло-надтреснуто отвечает Фамарь и собирается встать.
— Давай сюда.
Уличная женщина не сводит взгляда с его гибких татуированных пальцев — молодой капитан промывает ссадины и разбитую бровь грубовато, не особенно деликатно, отработано-сухо, — и морщится немного, и благодарно смотрит прямо в глаза.
— У вас пальцы тёплые.
— Говорят, если руки тёплые, то сердце холодное.
— А глаза-то какие прозрачные. Как морская пена. И марганцовкой пахнете. Вы ведь и правда врач, капитан Тере?
Ло чуть заметно улыбается.
— Корабельный.
Клятва Гиппократа
— Где у вас доктор? Где, чтоб вас затопило?! Человек умирает!Лейтенант в распахнутом кителе чуть ли не плачет и переступает с ноги на ногу, скрипя начищенными сапогами.
— А чё тебе от нас, пиратов, надо? — с подозрением зыркает из-под мокрых вихров полуголый Салмон, по уши поглощённый стиркой собственной униформы — рукава совсем не отстирываются, а локоть скоро протрётся, — но всё же раздражённо швыряет мыло в лохань, вопросительно косится в сторону люка на камбуз и орёт:
— Э-хэй, Арнетто! Где капитан?
— Да моется он! — раздаётся полузадушенный паром и шкворчанием чего-то вкусного вой из кухни. — Моется! Сколько раз повторять?!
Салмон вздыхает, вяло тыкает в сторону юта и возобновляет отчаянные попытки выловить в мутной подостывшей воде скользкое дешёвое мыло.
— Ну почему даже в банный день у нас так шумно…
Ло разнежено жмурится, устроившись в горячей мыльной, голубовато пенной от акульего мыла нагретой воде, и не без удовольствия сладко вытягивает не помещающиеся в лохани мокрые ноги.
Ох, хорошо, когда никаких планов на день не предвидится, кроме большой стирки! Отогреть ноющие кости, всю соль соскрести, всю грязь и весь пот отмыть, отстирать одежду, босиком пройтись по отмытой палубе… Право, хорошо!
— Капитан! — доносится отчаянный вопль, и дверь, кажется, чуть ли не слетает с петель. — Вы тутошний доктор, да?! Хирург?
— Вроде того, — настороженно отзывается Ло, аккуратно косясь на пришедшего и обречённо прикидывая, в чём они могли провиниться. Так, он лично никого не пошинковал, Криль с ребятами не напивались, Пингвин не играл со здешней ребятнёй в «кого дальше бросить в море» — было дело, что однажды на этом попались, и никому не пришло в голову спросить об этом детей, которые от восторга пищали. — Вы меня брать пришли, что ли? В таком случае придётся подождать, а то я залез в воду десять минут назад…
— Не сегодня, доктор! У нас Йозеф кровью истекает!
— Своего доктора позовите.
— Так сегодня праздник…
— И-и?!
— Наш хирург налакался хуже бочки с ромом…
Ло, схватившись за намыленную взлохмаченную башку и протяжно выдохнув сквозь стиснутые зубы, так смачно, громко, душевно, неповторимо и обречённо ругается, что его слышит, кажется, даже пристроившаяся на мачте, моментально переполошившаяся чайка.
— Какого хрена вы вообще к пиратскому костоправу припёрлись?!
— Ближе всего! — Дозорного начинает трясти. — Поймите же… Йозеф… Он только три месяца на службе…
Приплыли, уныло говорит себе Ло, стиснув края лохани, встаёт, выныривая из блаженного тепла в прозаичную прохладу и раздражённо вытирая потёки мыла и пены, и, жмурясь от щиплющего глаза мыла, тянется за ведром чистой воды — ополоснуться.
— Даже помыться не даёте спокойно. Честное слово, возьму с вас с процентами за каждый шов!
Офицер морщится и растерянно стучит ногтем по наручным часам.
— Вы бы поспешили… мистер…
— Да скажи спасибо, что я вообще вылезаю! — огрызается Ло, с шумом и брызгом окатывая себя из ведра прямо с намыленной головы и, разумеется, заливая пол. — Штаны лучше подал бы, а то так и пойду в полотенце!
Страница 10 из 17
