Бандитская солянка

— Ты ненормальный, — бормочет Кварт, отступая и снова упираясь в корявый ствол. — Сумасшедший. Чёртов Тёмный доктор.

Нехорошо облизнувшись, Ло вынимает из кармана хирургический скальпель.

— Выбирай. Отрезать тебе пальцы, или… — он щурится, — или сам расстегнёшь ремень?

По спине Кварта продирает мурашками пополам с холодным потом, и он жмурится и жалко воет.

— Никогда не проводил кастрацию. Что вообще первым надо делать? — хмурится корабельный врач, но тут же брезгливо сплёвывает. — Тю! Ещё измажу куртку и обзаведусь каким-нибудь новым прозвищем… Много чести! Обойдусь!

Кварт неотрывно следит, как Ло с заметным разочарованием прячет лезвие, прощально блеснувшее на солнце, и с облегчением выдыхает.

Ло смотрит на его руку и странно щурится; на правой руке у Кварта содрана кожа с тыльной стороны кисти — видят боги, Кварт не единственный из рейдеров, кто почти попадался с товаром, но один из немногих, кому хватило ума осмелиться ободрать руки — лишь бы не было видно уличающее клеймо.

— Ты сумасшедший, — повторяет Кварт, чуть не плача. — Псих. Отпусти меня уже. Денег не хочешь, убивать не хочешь… Зачем я тебе вообще?

— О! Не скажи. — Ло надвигает шапку на брови и нехорошо ухмыляется: блеснувшие зубы и белки глаз ярко контрастируют с не то грязным, не то загорелым лицом. — Раз ты оказался на том же острове, что и я, так сослужи мне службу. Помоги мне получить корсарский патент — и, может, прощу.

— Держи карманы шире, мальчишка! — Кварт складывает дрожащий кукиш и тычет его в сторону Ло, неуклюже вывернув связанные запястья. — Я, конечно, уже давно не шваль и теперь перебиваюсь с работорговлей на канале одного из синдикатов, но не настолько влиятелен…

Ло, не сводя по-прежнему тёмного и прозрачного, будто невидящего, взгляда (бывший контрабандист почему-то очень чётко видит белёсый шрам над его правой бровью), распахивает на груди дрожащего Кварта его синее ги, отступает назад и вынимает руку из кармана — пустую — и задерживает её на уровне локтя.

— А теперь опусти руки и не шевелись. Будет немного больно.

— Чт…?

Какая-то невидимая жилистая рука пережимает Кварту горло, а в груди будто рвутся все жилы и с хрустом ломаются рёбра; запоздало вспомнив, за что Трафальгар Ло получил свою дурную славу и баснословную награду, работорговец без сил сползает по стволу рыжего дерева.

Последнее, что он видит перед потерей сознания и небом, закатившимся в красное, — тёмный стройный силуэт Ло, чья рука сжимает тяжко пульсирующий ком выдранного из его груди сердца.

«Стерва»…

Красный дятел, издав звонкий клич, срывается с закачавшейся ветки и улетает прочь, сверкнув грязными белыми перьями.

Карфагенский дождь

Ло рассеянно пьёт, закинув ногу на ногу, и невидяще смотрит, как по окнам шумной солёной таверны стекают струи тягучего штормового дождя.

Портовая девица, поведя голыми обветренными плечами, бесцеремонно садится рядом и, бессовестно подливая стакан, кладёт ладонь ему на колено.

— Долго рейд длился, капитан?

— Два месяца с лишним. — Ло отстранённо отпивает ещё глоток, обращая на этот недвусмысленный липкий жест внимания не больше, чем на налипшие на борт субмарины зеленоватые ракушки.

— Поди, и койка всю ночь холодная. Никто не согреет.

— М-мг-м, — неопределённо мычит Ло, читая полустёршиеся буквы на зелёной бутылке.

— Хочешь отдохнуть с Фамарью, смуглянка? — Палец осторожно проводит линию по небритой щеке. — О, какой чёрный. Будто силезийская красотка родила от кастильца… Триста заплати — и что хочешь, любая прихоть.

— Не заинтересован. — Ло отворачивается: его иссеченное шрамами тело ещё помнит тепло рук и жар горячих ласк своенравной, почти дикой хоммербергенской механизаторши, ещё ощутимо горит памятью солоно-сладкой щемящей близости, и каждое чужое прикосновение кажется неприятно холодным.

Фамарь ещё миловидна для продажной женщины порта восточной Карфагены — но так бледна и печальна; и, это хорошо видно, ненамного младше него. Двадцать и чуть больше, всего-то: они вдвое быстрее взрослеют. А во взгляде — перемешанная с горечью и злостью тяжкая усталость.

Ло безучастно пьёт дальше.

— Разве бравый моряк не хочет погреться?

Рука женщины осторожно, настойчиво и цепко перебирается от колена выше; Ло чуть сильнее, чем полагалось бы, сжимает её тонкое запястье и отводит от себя, а потом буднично доливает себе ещё.

— Нет.

— Может, нам стоит пройти наверх? — уже не так уверенно интересуется Фамарь. — Не здесь?

— Я завязал с продажной любовью, — сухо отрезает Ло, отпивая ещё и невидяще глядя вперёд себя.

Фамарь, вздохнув, достаёт тонкие сигареты и сумрачно закуривает, навалившись на стол локтем и еле стянутой выцветшим корсажем грудью; рубашка совсем сползла с худых плеч и еле-еле держится на плетёной тесьме завязок.