Бандитская солянка

Томма уже ведь не так молода для подводной лодки. Ей не десять и не двадцать — может, тридцать, как некоторым из этих вечно голодных злых мальчишек, — а она помнит Старую эру, она бывала во внешних водах, она спускалась так глубоко, что швы хрипели, её уже закладывали в кредит, когда прежний хозяин проигрался — жаль, умный был парень, хоть и надеялся на многое. Сколько ему было-то — сорок или сорок два?

Странное дело, непонятное: люди живут дольше иных механизмов, а будто и вовсе не умнеют. Двадцать лет? Сорок? Плевать! «На абордаж, сукины дети!»

Почему они такие — азартные, горячие, кровь с зубами сплюнул — и снова драться, к чёрту поломанные рёбра и разбитый лоб? Откуда силы берутся-то? Словно родились на свет лишь затем, чтоб попрать все законы! В любом механизме — известное дело — от одного винтика всё прахом, а у этих…

Что за черти!

А ещё — ещё Томма рада, что нужна таким людям. Они весёлые, рукастые, умелые и невыносимо острые на язык. Они живые и горячие, и у них тёплые руки.

Марлин Грач, прикусив язык и сощурив влажные чёрные глаза, сосредоточенно смазывает двигатель — на жилистой шее болтается квартонский крестик, знак принадлежности к покровительству четырежды четырёх богов. Белый медведь поскуливает, тычась чёрным носом в толстое мутное стекло иллюминатора и обиженно лапает обшивку — ни рыб, ни бледных подводных светляков, до ужина два часа, вот скука смертная. Рыжий Шатти, бывший рыбак, фыркает и показывает кому-то язык. Худой кок, голый по пояс, перевязывает передник за спиной и шмыгает носом, щурясь на золотистую картошку. Капитан улыбается…

Почему, зачем, где люди находят в себе силы улыбаться, когда душа выжжена дотла, а в глазах плещется горькая, ветром и солью промытая застарелая печаль?

— Дотяни хотя бы до береговой косы, родная, — почти отчаянно, не скрывая хрусткой усталости, шепчет смуглый корабельный врач в стальные швы. — Пожалуйста-пожалуйста. Заклинаю богами старыми и четырежды четырьмя, в которых никогда не верил. Богом, небом, дьяволом, кем хочешь. Только чтоб мы дошли до Стоунволльского порта…

В людях горит огонь жизни, в их жилах кипит кровь; сколько ни ломай, а они всё равно продолжают гореть — днём и ночью, в скорби и радости. Вот только дышать под водой они не могут, вот только перед гневом морской владычицы они так беззащитны.

Не тревожься, северное безродное дитя человеческое, думает Томма, встречая чёрную подводную волну.

Разве я тебя когда-то подводила?

Красный дятел

Кварт вздрагивает, слыша похрустывающие ветки и сухие листья под чьими-то тяжёлыми башмаками, инстинктивно жмётся к дереву и подспудно понимает, что ничего хорошего его не ждёт.

— Ну, здравствуй, Маленький Кварт.

Кварт физически чувствует, как глаза округляются, а кружащаяся голова толком отказывается переварить увиденное.

— Мать твою, Трафальгар Ло?

Ло стоит перед ним, сунув руки в карманы, и наигранно дружелюбно улыбается — глаза у него тёмные и ледяные.

— Ло, — елейно напоминает Кварт, неловко и почти нервозно пытаясь выкрутить запястья из профессионально затянутого узла, — мы, кажется, тогда разобрались с этим делом. Чего тебе теперь надо? Товар? Прости, за это отвечаю не я. Деньги? Я верну. Женщины? Могу предоставить…

— Товар у меня есть. Оставь деньги себе и купи себе вс?, что хочешь. Сходи в порт и заплати какой-нибудь красавице — ты подурнел и стал трусливее… — вяло передёргивает Ло плечами, задумчиво глядя вверх, в шелестящие тёмные кроны рыжих деревьев. — Знаешь, здесь красиво.

Кварт мрачно смотрит туда же: на тонкой ветке сидит красный островной дятел и деловито чистит тонкий клюв.

— Помню, мы пять лет назад заключили союз в такой же рощице, когда прятались от Дозора. — Кварт неуверенно пытается рассмеяться. — Ты был совсем пацан, а руки уже татуированы крестами рейдера…

— Надеюсь, ты помнишь, что было потом?

— Чтоб тебя! Почему ты вспомнил про это только сейчас? Почему послал по мою душу своего головореза?

— Да неужто Клешня не сказал, что я жажду с тобой повидаться? — Ло разочарованно хмурится. — Сказал же ему: приведи вежливо… Опять за свои охотничьи замашки хватается!

— Передай своему матросу, что он идиот. — Кварта начинает мелко трясти. — Если убивать, то чего тянешь-то, а? Я заплачу тебе, Ло! У меня семья!

— Я тогда потерял товар, покой на три дня и наёмного матроса Чимпе — ладно, его не очень жаль… — ровным отстранённым тоном продолжает Ло. — Кварт, Кварт, вот кто тебе тогда сказал, что кинуть партнёра на канал связи с Дозором и пересдать товар, променяв его на более дорогой, — хорошая идея?

— Ло, это был просто бизнес! Мы не торговцы, мы контрабандисты. Мы поклялись на кодексе, и ты мог бы учесть, что шкура у каждого своя.

— А ты уч?л, что тощий мальчишка со злыми глазами вырос, и сталь его клинка редко промахивается?