Бандитская солянка

— Не боишься неудачи, мальчик? Поди, твоя рельса тяжелее тебя. — Охотник со снисходительной жалостью щурится, зажимая серьги в кулаке, и с насмешкой рассматривает гарду тяжёлого двуручного меча. — А серьги-то серебряные… Тебе сколько лет? Шестнадцать? Меньше?

Молодой пират оскалисто улыбается, сощурив дикие птичьи глаза и блеснув необычно белыми широкими зубами — они ярко выделяются на скуластом загорелом лице.

— Я похож на тех, кто боится крови и стали, старик?

Погадай мне, квартирмейстер

Фиш так и подпрыгивает, когда рядом с ним на брусчатку бухается подозрительно весёлый (совершенно ясно, что не очень трезвый — в непьяном состоянии у него есть только два режима «нудно ворчать» и«плохо подшучивать») здоровяк Марлин, радостно пользующийся возможностью отгуляться на берегу.

— Погадай мне!

— Ещё чего, — хмыкает курносый квартирмейстер, заботливо перекладывая помятые диковинные карты. — Я только сложить хотел, а ты уже заливаешь.

— Ну пожа-а-алуйста, — тянет Марлин, вклеившись носом ему в ухо и дыша чем-то разительно алкогольным. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Интересно же!

— Где твои манеры, сын священника?!

— Будто сын священника всегда ходит очи долу! Всё одно что заявлять, будто все северяне драчливы, а южане распутны! Мане-еры! — Бортмеханик смачно и метко сплёвывает за пирс. — Скажи это моему папаше, Эжену Грачу! Он сам не больно этим заботился, когда тащил меня в помощники на день какого-нибудь из четырежды четырёх богов!

— Направил бы ты шхуну куда подальше! — гаркает Фиш — но это получается не очень внушительно: он ничуть не оправдывает внешностью свою грозную репутацию, худ фигурой и лицом, выглядит вдвое моложе своих лет, ниже корабельного механика на голову и не обладает привычкой в самый ненужный момент вынимать из кармана разводной ключ с целью ткнуть оппонента в живот, а забияка Марлин именно это и намеревается сделать. Эх, ну почему именно он, Хостель Фиш, третье лицо на субмарине, родившийся на контрабандистском баркасе и раньше научившийся ходить по шатающейся палубе, чем по земле, так не вышел ростом и физиономией? Почему он в свои тридцать два то и дело нарывается на шуточки про чьего-то сынульку, пробравшегося на контрабандистскую шхуну?!

— Пошёл бы ты, а!

Милостиво оттащив механика подальше, мгновенно примостившийся рядом и тоже не вполне трезвый раскрасневшийся Пингвин так красноречиво смотрит на карты, что Фишу хочется послать и его тоже.

— Ну не жмись, погадай мне, — просительно гомонит матрос.

— Я что, один из всей команды не намутил воду в трюме во время сходки на берег? — кривится Фиш.

— Почти, — радостно подтверждает тот. — Ещё Бепо, но он медведь, и капитан, но он уже протрезвел.

— Что тут творится?

Дылда-капитан в заметном с пяти миль жёлтом свитере (один рукав кое-как подвёрнут, ременный пояс расстёгнут, вечная шапка сдвинута на затылок и ухо, правый глаз не открывается полностью, запах перегара намертво склеился с незабвенным амбре спирта, йода и марганцовки) грызёт яблоко, хмур и не очень весел.

— Гадаем, — ещё более радостно-обалдело сообщает Пингвин, дёргая Ло за рукав. — Давай погадаем на твоё прошлое и будущее! Пожа-а-алуйста.

Не очень расположенный к беседе, сердитый и немножко пьяный Ло не выказывает ровным счётом никакого доверия к появившейся затее и вообще, кажется, думает о своём. Ну, или о яблоке — дико кислом, судя по выражению его физиономии.

— Получается, — тянет Фиш, злобно подсовывая из-под локтя кулак усиленно строящему невинность Пингвину — за ложную информацию о трезвости корабельного врача, — в прошлом тебе выпадает мёртвая земля. Это как понять?

— Как хочешь понимай, — мрачно зыркает Ло.

— А в настоящем — остров. Это что, сегодняшний день выходит?

— Ты картёжник, ты и объясняй, — вяло отмахивается доктор. — И вообще, может, я протрезвею сначала?

— С чего ты злишься, кэп? — Квартирмейстер щурится. — Вспомни, какое у нас всех прошлое. Ничего стыдного в этом не…

Ло, скрипнув зубами, швыряет за пирс недоеденное яблоко, а другой рукой резко перемешивает разложенные «пентой» карты; застигнутый врасплох Фиш, отвлёкшийся на полёт яблока, успевает ловко подцепить одну, случайно перевёрнутую лицевой стороной кверху — и замирает, растерянно и с каким-то недоверием вглядываясь в смуглое от загара лицо корабельного доктора.

На карте раскинул крылья моряцкий ангел с прикрытым лицом и абордажной саблей.

— Ангел-хранитель?

— Думай как знаешь, — вздыхает Ло, тяжело встаёт, сладко потягивается и, сунув руки в карманы потёртых выцветших штанов, бредёт в сторону пирса.

У моряцкого ангела серые альбатросьи крылья, грубая, словно из камня высеченная бесстрастная осанка и рукоять сабли черна и ржава от крови, а на виднеющемся из-под капюшона резком подбородке алеет глубокий шрам.