Солнце

В этом году лето в Центр пришло рано — ещё не успел отшелестеть белым пухом вишнёвого цветения всегда ветреный, раньше прочих регионов зеленеющий южный май, а в столице, нещадно щиплясь лучами, уже царствовало душное, обжигающе хлещущее лето.

День стоял в самом зените, и от разогретых плит асфальта почти поднимался еле заметный пар.

Беленькие мальчики-погодки, совершенно не шугаясь уставшего охранника в расстёгнутом, ужасно душном и несвежем мундире, посеревшем от вечной, забивающейся в нос и глаза мелкой пыли, давно махнувшего рукой на их шалости, бегали, как в доску свои, по полупустой площади перед главным отделом городской библиотеки, и старший безжалостно дразнился:

— Догони, неумёха!

Второй мальчуган — это было хорошо видно даже издалека с крыльца, на котором коротали безделье скучающие военные учёные — краснел, дулся, хватал воздух ртом, как задыхающаяся рыба, но не бросал бесплодных попыток нагнать старшего.

Том Морриган, глядя на них, со вздохом сщёлкнул пепел с конца тонкой сигареты — он начал курить два года назад — и снова без удовольствия затянулся кислым сквозящим настоем.

— Знаешь их? — покосился на него Зольф. Работы в штабе почти не было, да и мало кто намеревался торчать в душном спёртом воздухе даже и под угрозой смертной казни — поэтому теперь алхимики целыми днями болтались в библиотеке, в сотый раз перечитывая накрепко зазубренные тома, и торчали под спасительной тенью козырька крыш, с тоской вслушиваясь в невесёлые вести, которые приползали по радиолиниям с юга. Там кого-то пристрелили, там — снова вспыхнул из затлевшего огня очередной бунт…

— Дэлтеры. Их отца, коменданта, застрелили неделю назад в Исте.

Младший упал и заныл; брат — сам совсем ещё маленький шестилетний беззубый птенец — тут же побежал его утешать, грубо подтягивая за шиворот с пыльной земли.

— Никогда не буду рожать детей, — безучастно сказал Зольф и отвернулся, жмурясь от слепящего белого света и отирая рукавом расстёгнутой рубашки блестящий нагревшийся лоб. Левая подтяжка расстегнулась и сползла с его костлявого плеча, и он совершенно не обращал на это внимания.

— Я бы обзавёлся. Вот только… — Том кивнул в сторону радио — из потрескавшейся динамки полз хриплый голос диктора — и закурил. — Закончилась бы война поскорее.

— Это кощунство, армейским перед войной семью заводить. — Глаза у Кимбли были мёртвые, безжалостные. — Днями детей не видят, мать одна тянет. А потом покажут на тебя издалека, и всё…

— Скучаешь по отцу, — скорее утвердительно, чем вопросительно изрёк Том. — Ты ведь из бедной семьи, верно?

— Не твоё дело! — огрызнулся Кимбли.

— Скотина ты, сын цветочницы!

— А ты только сейчас заметил, да?

Осиротевшие дети молча уходили, держась за тонкие руки.

Кимбли вырос на юге.

Когда-то, увидев у лавки с первыми золотистыми грушами однорукого пыльного старого солдата с пустым взглядом, маленький Зольф спросил у отца — пришлось тянуть его за рукав форменного, тогда ещё не упразднённого в тихих, солнечно-пыльных провинциальных городках военного френча, чтобы весёлый носатый Хольгер Кимбли отвлёкся от увлечённого пересвистывания с голубями и участливо посмотрел снизу вверх с высоты своего почти шестифутового плечистого роста:

— Что тебе? Груш захотел?

— Пап, почему люди злые? — спросил огорчённо мальчик, ткнув пальцем в сторону инвалида. Отец — строгий и излишне придирчивый блюститель правил приличия — категорично шлёпнул его по руке.

— Пальцем показывать некрасиво.

Загорелый военный, утробно-колко ощетинившийся при виде бессознательного и оттого втройне жестокого детского жеста со стороны мальчугана в коротких школьных штанах, сдержанно смягчился и отвернулся, неловко сутулясь (правое плечо было зябко вздёрнуто почти к уху, отчего создавалось ощущение, что отставной военный горбат) и как-то комкано доставая из тесного кармана деньги — белошапочный продавец, двоюродный брат фермера Атьена, терпеливо ждал, завернув груши в бумажный пакет.

— Нет у дяди руки, вот и всё.

— Не. — Зольф сердито мотнул головой. — Я видел, что в городе его оттолкнули от трамвая и назвали псом. Почему люди такие злые?

Хольгер Кимбли ничего не ответил. Подхватил его, крепко сжав в поясе — Зольф так и вскрикнул от привычной неожиданности, когда земля ухнула вниз из-под ног; поднял на вытянутых руках, подбросил вверх, а потом прижал к себе и обнял. Мальчик зажмурился от хлестнувших в глаза, на миг ослепивших солнечных лучей и, отчего-то задумавшись, ткнулся носом в небритую загорелую щеку отца.

— Не люди — жизнь злая, Зольф Джей. Подрастёшь — поймёшь.

— А я хочу сего-одня, — капризно протянул тот.

— Потом всего хлебнёшь. — Отец опустил его на землю. — Давай лучше тоже груш купим. Для мамы.