Солнце

Однорукий солдат, опершись на столб потемневшего газового фонаря, сочно жевал медово-золотистые груши, ловко придерживая пакет обломленным, завёрнутым в пыльный рукав локтем. Поймав растерянный взгляд упрямого мальчика, сжимавшего ремень высокого подполковника, улыбнулся и подмигнул.

Наверное, отец действительно был прав, не раз потом вспоминал этот случай худой майор в болтавшемся на плечах мундире, и с тянущей где-то в животе тоской улыбался, припоминая, как вечером, после ссоры с ним — вроде обид за подзатыльник или отобранных яблок, честно набранных у соседского забора, — с обидой раздумывал, как было бы хорошо, если бы и светлые глаза у него были такими же, как у мамы — чёрными, и тогда ничто не указывало бы на их родство. А утром, при умывании на заднем дворе, к горлу подкатывал стыд — разве можно променять то единственное, что есть от родного человека, излишне прямого в силу своей службы и иногда раздражающе строгого, но всегда справедливого, следующего своему долгу перед страной и воинской чести?

Искренне уважая отца и едва ли не с самых первых лет жизни зная обо всех неудобствах и тяготах армейской службы, он прощал ему всё. И обиды, и строгость, и иногда подкатывающую холодность, и частые отлучки. И то, что он не всегда одобрял его любовь к тайным старинным знаниям, перехлёстывающим за все рамки и пределы. Сам Хольгер был привязан к своей работе, не всегда спокойной, перетекающей из гарнизона в гарнизон, из части в часть, и всегда ободряюще улыбался — мол, не дрейфь, старик, — когда, набросив на плечи пальто, уходил в ночь. Ночь его хранила.

Но вот одного, куда более весомого и беспомощно больного, чем наказание за мелкую провинность или лишний подзатыльник, Зольф ему так и не простил.

Смерти.

Смерти при исполнении служебных обязанностей, о которой он узнал только через два дня после того глубоко позднего, скребущего сквозняком по земле беззвёздного вечера, как отец перед уходом на внеплановый ночной контроль обнял маму, зачем-то потрепал его, сонного и растерянного, высунувшегося в холодную прихожую босым и в одной ночной рубашке, по лохматой голове и с глубоко запрятанной обречённостью грустно сказал:

— Ну, гляди, не сломайся, Зольф Джей.

Die Sonne scheint mir aus den Hаnden,

kann verbrennen, kann dich blenden;

wenn sie aus den Fаusten bricht,

legt sich heiss auf dein Gesicht.

(с) Rammstein

— И вовсе ты не скотина. — Том простодушно ухмылялся, испытывающе, в упор глядя на Кимбли здоровым глазом — левый, ярко-синий и мёртво вывернутый к переносице, у него от рождения косил. — Просто ты очень хорошо ею притворяешься.

— Оставьте меня.

Кимбли, сосредоточенно щурясь и ожесточённо закусывая губы, тянул правую руку вверх и, казалось, пытался зажать в до боли стиснутом кулаке сквозящие меж растопыренных пальцев, бесполезно ускользающие обжигающие лучи — но ничего не мог схватить и вновь, привставая на носках, тянулся за солнцем, безжалостно вжимая ногти в вырезанные на ладони тонкие переплетения сизого знака алхимического золота.

— Зря стараешься, — тихо возразил против его бесплодных попыток Том. — За четыреста лет алхимики так и не смогли зажать солнце в кулаке.

— Ну и пусть.

— Ты ж со своим ростом самолично не дотянешься…

Обречённо хэкнув, Морриган, фальшиво-сокрушённо покачав головой, перехватил товарища под рёбрами, тугим обручем жилистой солдатской руки захватив тощие бёдра, и неуклюже взвалил на себя, едва не завалившись набок. Кимбли недовольно вскрикнул от неожиданности, выдохнул, двинул Тому в ухо локтем и возмущённо гаркнул:

— Эй, майор Морриган, попрошу не козырять тем, что в Вас шесть футов и четыре дюйма!

— Ну и болван, — оскорбился поморщившийся от боли долговязый сослуживец, но вернул его на землю. — Гораздо проще, когда люди рядом становятся не ступеньками, а опорой.

— Плевать. Я не гордый, могу и на лестнице пару раз присесть, передохнуть. Лестница — гранит чистый, а колонна… Да хоть на эти-то посмотри, Томаш! — Татуированная ладонь пару раз укоризненно и веско шлёпнула по колонне, поддерживающей свод старинного правительственного здания, построенного лет пятьдесят назад: штукатурка на нём уже осыпалась, обнаруживая под содранной кожей краски труху и пыль. — Не очень-то я этим опорам и колоннам верю. Мало ли из какого материала опора сделана?

«И недавно сделанные лестницы порой осыпаются», — подумал Морриган, но не ответил.

А Кимбли — худой, тонкокостный, в расхристанной белой рубашке с расстёгнутым воротом, — победно и отрешённо, почти безумно улыбнулся и с отчаянием протянул вверх раскрытые ладони, подставляя их льющемуся на головы и землю, ослепляющему свету.

— Я и так смогу.