Метод Мальсибера, или О парадоксальном влиянии контекста на репутацию

Хотя, по-моему, было бы ещё лучше, если бы немного поправилась, — добавил он осторожно.

— Да это-то недолго, — вздохнула она, грустно и виновато на него глядя. — Послушай, мне очень жаль, что так всё повернулось… и я не знаю, как им всем объяснить. Я пыталась — но меня никто словно не слышит, даже Лили…

— Если тебя это утешит, меня тоже не очень-то слушают, — признал он, садясь рядом с ней и беря её за руку. — Но знаешь — я придумал, как нам вывернуться и пока не привлекать к себе излишнего внимания.

— Как? — взглянула она на него с надеждой.

— Мы можем переписываться, — улыбнулся он. — Я надеюсь, до перлюстрации корреспонденции твои охранники не дойдут?

— Вот ещё! — возмущённо фыркнула она. — Нет, конечно, — она тоже заулыбалась, оценив его предложение. — По-моему, это будет весело — переписываться, сидя за соседними партами, — она засмеялась.

— И письма на память останутся, — подхватил он, — потом, лет в сто, будем сидеть и перечитывать у камина. А потом, я надеюсь, охрана твоя устанет — и станет попроще. Не верю я в то, что у Поттера с Блэком терпения хватит надолго — как это так, превратиться в чей-то эскорт?

Они так и сделали — и переписка эта оказалась неожиданно увлекательнейшим занятием: ни он, ни она никогда прежде не переписывались с ровесниками иначе, чем на каникулах, и обсуждать текущие школьные новости в подобном формате им настолько понравилось, что они продолжили делать это и после того, как Мэри через пару недель лишилась своих, как она рассерженно называла их, конвоиров.

После этой истории за Мальсибером прочно закрепилась слава человека, практикующего тёмную магию прямо в стенах школы на своих соучениках — его эта репутация и смешила, и заставляла немного задирать нос, тем более что, если уж говорить совсем честно, в принципе, они были правы: ведь что может быть темней Непростительного? Слизеринцы гордились своим новым старостой, гриффиндорцы ещё сильнее на него злились, но, в целом, к Рождеству жизнь вошла в привычную колею, и место этой истории в головах студентов заняла другая, а потом ещё одна, и ещё…

Ойген и Мэри продружили до окончания школы — да и после продолжали свою переписку, уже не столь частую, однако раз в пару недель они продолжали писать друг другу, а на праздники (дни рождения да Рождество) обменивались смешными открытками и какими-нибудь маленькими забавными сувенирами. Для Мэри история эта, однако, имела куда более длительные последствия: то ли за те полтора месяца, что она провела под мальсиберовским Империо, она просто привыкла есть мало, то ли вообще в принципе потеряла интерес к пище, но так или иначе, но она больше теперь никогда не ела так много, как прежде, а свою любовь к сладкому, от которого, в основном, и полнела, и вовсе утратила, став к нему на удивление равнодушной.

Было, правда, одно исключение из этого правила: необъяснимым образом Мэри сохранила любовь к мороженому. Много его она тоже съесть не могла, но любить всё равно любила — и оно, по сути, стало теперь единственным её десертом, который, впрочем, она позволяла себе только по выходным. Иногда они наслаждались им вместе — Ойген приносил его на их ставшие редкими встречи, каждый раз разное, но чаще всего шоколадное или ванильное с солёным жареным миндалём.

Когда началась война, позже вошедшая в учебники истории под названием Первой Магической, встречи их стали совсем редкими, но и их хватило, чтобы Мэри заметила перемены в своём школьном друге: тот как-то резко и неожиданно повзрослел, а шутки его всё чаще теперь отдавали несвойственной им прежде горечью — а порой он просто молчал подолгу, иногда глядя куда-то в пустоту и отвечая в подобные моменты всегда невпопад. Мэри знала, что он имеет самое непосредственное отношение к одной из сторон — а точнее говоря, к Тому-кого-нельзя-называть, однако она и представить себе не могла то, что он стал одним из тех, кого она сама и все её друзья так боялись — тем, кто убивал таких, как они, и их близких.

Пожирателем смерти.

Об этом она узнала на суде в ноябре восемьдесят первого, на который она пришла — и увидела его, перепуганного, растерянного и очень несчастного, в кресле в цепях… Она слушала обвинения, не понимая половины из них, и разобрав только, что, по сути, ему вменяют в виду лишь ношение метки да неоднократное применение непростительных, основным из которых, по показанием свидетелей, было Империо — и самое главное, никаких убийств! Приговор, впрочем, был предсказуем: пожизненное заключение в Азкабане… Мэри помнила треск его сломанной палочки, помнила отчаянный крик: «Папа! Прости!» — и помнила белые, какие-то опрокинутые лица его родителей. Она и сама, наверное, выглядела немногим лучше: ведь кто-кто, а она-то хорошо знала, каким разным бывает Империо… но разве же это интересовало кого-нибудь? Ничего теперь было уже не исправить — она знала…