Фандом: Гарри Поттер. О том, что же такое сделал Мальсибер с Мэри МакДональд.
Добавить в моё избранное
49 мин, 15 сек 14165
Она понимала, что должна бы была его ненавидеть — слишком много её друзей и знакомых погибли от рук сторонников Того-кого-нельзя-называть — но не могла… Да и не хотела.
Вечером, выйдя из здания министерства, она пришла в кондитерскую и купила там самую большую коробку пирожных — в первый раз после летних каникул перед пятым курсом. И съела их все — запершись в своей комнате и сидя там на полу, тихо плача и рассматривая школьные фотографии и перечитывая его письма, такие же весёлые и лёгкие, как и он сам. И сколько он, вот такой, проживёт рядом с этими жуткими тварями…
Он сумел выдержать там целых четырнадцать лет — а в январе девяносто шестого Британию потрясло сообщение о массовом побеге из Азкабана. Обнаружив его имя среди сбежавших, Мэри не сумела удержаться от радостного восклицания — к счастью, она была в этот момент одна, если не принимать во внимание шестилетнюю дочь, пятилетнего сына и вторую, трёхмесячную, дочку, с которой она тогда как раз и сидела дома.
Потом было нападение на Отделе тайн — и новый арест, а за ним — новый побег… И всеобщий ужас и шок от возрождения Того-кого-нельзя-называть, и её личный страх, который ей совершенно не с кем было разделить — страх за своего старого школьного друга, и отчаянное: «Бедный Ойген… нет, он же наверняка не сам, его снова заставили!» — она слишком хорошо помнила, как не позволяла ему снять заклятье, и как он ничего не мог с этим поделать…
А потом было второе мая девяносто восьмого года и Битва за Хогвартс, и списки погибших, в которых Мэри и нашла его имя: «Ойген Мальсибер — убит аурором при задержании и попытке к бегству». Как она тогда плакала… Каким-то чудом Мэри не потеряла никого больше в той битве — никто из её детей ещё не дорос до школы, никто из родных не был ни магглорождённым, ни аурором, ни сторонником Волдеморта — а школьные друзья её погибли давным-давно. И она даже не могла объяснить толком обожаемому своему мужу, почему так горько рыдает — и Леонард, нежно и взаимно любивший жену, счёл, что она просто оплакивает всех погибших и подумал, какое же у неё, всё-таки, большое и доброе сердце. Он знал об этом и раньше — когда Мэри, после выхода этого дикого указа о краже магии магглорождёнными, привела к ним одну из соседок, за которыми охотилась комиссия по учету маггловских выродков, и её двоих дочерей, которые так и прожили у них до самой победы, ни разу не покидая дома и даже не подходя к зачарованным окнам. Они и другим магглорождённым помогали тогда, Мэри и её муж (родственники которого оказались не последними людьми в Соединённых Штатах Америки), пряча их у себя на время и снабжая деньгами и одеждой, и став частью той сети, что создали волшебники, не готовые открыто противостоять возродившемуся Волдеморту, однако и не собирающиеся исполнять его чудовищные приказы, по которой магглорождённых переправляли на континент или вообще в Новый Свет.
И что же после всех этих событий Мэри могла ответить на вопрос, по кому она плачет? Как могла назвать имя, звучавшее для всех зловещим набатом и давно уже не упоминающееся само по себе? Конечно, никак…
И она хранила молчание. Но каждый год, готовя праздничный обед в честь победы, которая была их общей, и которую они все, конечно же, праздновали, она будто вела свою личную битву — кроша овощи для рагу и салата, раскатывая и нарезая домашнюю лапшу, отбивая мясо, Мэри словно вспоминала ту войну, что начала и выиграла на пятом курсе с помощью удивительного, ни на что не похожего Империо красивого черноволосого черноглазого мальчика, сидящего вместе с нею на Рунах. И — плакала… Но эти слёзы всегда можно было списать на лук. От него же ведь плачут, верно?
Потому что по другую сторону мутного стекла кондитерской, совсем рядом с ней, за столиком сидел загорелый мужчина с чуть тронутыми сединой длинными, до плеч, чёрными волосами в странной, похожей на маггловскую одежде: в синих джинсах, сине-белой рубашке в крупную клетку и слегка потёртом кожаном пиджаке — и с красным платком, небрежно повязанным вокруг шеи. Он ел мороженое — из двух креманок разом, по очереди черпая ложечкой из каждой из них.
Мэри узнала сорта: в одной было шоколадное, в другой — ванильное.
Кажется, с миндалём.
Вечером, выйдя из здания министерства, она пришла в кондитерскую и купила там самую большую коробку пирожных — в первый раз после летних каникул перед пятым курсом. И съела их все — запершись в своей комнате и сидя там на полу, тихо плача и рассматривая школьные фотографии и перечитывая его письма, такие же весёлые и лёгкие, как и он сам. И сколько он, вот такой, проживёт рядом с этими жуткими тварями…
Он сумел выдержать там целых четырнадцать лет — а в январе девяносто шестого Британию потрясло сообщение о массовом побеге из Азкабана. Обнаружив его имя среди сбежавших, Мэри не сумела удержаться от радостного восклицания — к счастью, она была в этот момент одна, если не принимать во внимание шестилетнюю дочь, пятилетнего сына и вторую, трёхмесячную, дочку, с которой она тогда как раз и сидела дома.
Потом было нападение на Отделе тайн — и новый арест, а за ним — новый побег… И всеобщий ужас и шок от возрождения Того-кого-нельзя-называть, и её личный страх, который ей совершенно не с кем было разделить — страх за своего старого школьного друга, и отчаянное: «Бедный Ойген… нет, он же наверняка не сам, его снова заставили!» — она слишком хорошо помнила, как не позволяла ему снять заклятье, и как он ничего не мог с этим поделать…
А потом было второе мая девяносто восьмого года и Битва за Хогвартс, и списки погибших, в которых Мэри и нашла его имя: «Ойген Мальсибер — убит аурором при задержании и попытке к бегству». Как она тогда плакала… Каким-то чудом Мэри не потеряла никого больше в той битве — никто из её детей ещё не дорос до школы, никто из родных не был ни магглорождённым, ни аурором, ни сторонником Волдеморта — а школьные друзья её погибли давным-давно. И она даже не могла объяснить толком обожаемому своему мужу, почему так горько рыдает — и Леонард, нежно и взаимно любивший жену, счёл, что она просто оплакивает всех погибших и подумал, какое же у неё, всё-таки, большое и доброе сердце. Он знал об этом и раньше — когда Мэри, после выхода этого дикого указа о краже магии магглорождёнными, привела к ним одну из соседок, за которыми охотилась комиссия по учету маггловских выродков, и её двоих дочерей, которые так и прожили у них до самой победы, ни разу не покидая дома и даже не подходя к зачарованным окнам. Они и другим магглорождённым помогали тогда, Мэри и её муж (родственники которого оказались не последними людьми в Соединённых Штатах Америки), пряча их у себя на время и снабжая деньгами и одеждой, и став частью той сети, что создали волшебники, не готовые открыто противостоять возродившемуся Волдеморту, однако и не собирающиеся исполнять его чудовищные приказы, по которой магглорождённых переправляли на континент или вообще в Новый Свет.
И что же после всех этих событий Мэри могла ответить на вопрос, по кому она плачет? Как могла назвать имя, звучавшее для всех зловещим набатом и давно уже не упоминающееся само по себе? Конечно, никак…
И она хранила молчание. Но каждый год, готовя праздничный обед в честь победы, которая была их общей, и которую они все, конечно же, праздновали, она будто вела свою личную битву — кроша овощи для рагу и салата, раскатывая и нарезая домашнюю лапшу, отбивая мясо, Мэри словно вспоминала ту войну, что начала и выиграла на пятом курсе с помощью удивительного, ни на что не похожего Империо красивого черноволосого черноглазого мальчика, сидящего вместе с нею на Рунах. И — плакала… Но эти слёзы всегда можно было списать на лук. От него же ведь плачут, верно?
Эпилог
Через четырнадцать лет после победы, когда её старшие дети уже закончили школу, а младшая дочка поступила на первый курс, Мэри, возвращаясь из редакции «Ведьмополитена» (куда она сегодня в очередной раз сдала статью для своей еженедельной колонки о красоте, здоровье и правильном и вкусном питании, оканчивающуюся очередным рецептом, которую она вела последние лет десять), перед тем, как вернуться домой, традиционно решила зайти к Фортескью и съесть там своё еженедельное мороженое: два разных шарика, ничем не посыпанных и поданных в разных креманках. Подходя к кафе, она заглянула через большое, во всю стену, окно внутрь — и замерла, беззвучно и недоверчиво ахнув.Потому что по другую сторону мутного стекла кондитерской, совсем рядом с ней, за столиком сидел загорелый мужчина с чуть тронутыми сединой длинными, до плеч, чёрными волосами в странной, похожей на маггловскую одежде: в синих джинсах, сине-белой рубашке в крупную клетку и слегка потёртом кожаном пиджаке — и с красным платком, небрежно повязанным вокруг шеи. Он ел мороженое — из двух креманок разом, по очереди черпая ложечкой из каждой из них.
Мэри узнала сорта: в одной было шоколадное, в другой — ванильное.
Кажется, с миндалём.
Страница 12 из 14
