Фандом: Гарри Поттер. У каждого свои кошмары…
Добавить в моё избранное
6 мин, 35 сек 3802
Гермиона кричит по ночам. Нет, не каждую ночь и даже не сказать чтобы часто, она сильная, Гермиона, она справляется. Рон тоже иногда просыпается с застрявшим в горле сердцем и слипшимися от пота волосами… Только он свои кошмары переживает молча, а Гермиона — кричит.
Рон уже знает: если она начинает дрожать и выгибаться, пытается от него отодвинуться и жалобно стонет, задыхаясь от приснившейся боли — значит, она опять на полу Малфой-мэнора, под Круциатусом Беллатрисы Лестрейндж, будь та проклята. Тогда Гермиона тоненько, так непохоже на себя дневную, всхлипывает и бормочет: «Нет, пожалуйста, не надо!», а Рон скрипит зубами и жалеет, что не он убил чертову стерву.
Но это простые кошмары, и Рон знает, как с ними справляться. Он наклоняется к Гермионе, сцеловывает со щек соленые полоски слез, гладит по волосам, шепчет успокаивающе «Ш-ш-ш, не бойся, я с тобой», прижимает к себе, закрывает собой, как хотел и не сумел тогда, в мэноре. Гермиона распахивает глаза и тянется к нему, и тогда Рон целует, ласкает, трогает везде пальцами и губами, пока она не расслабится, не подастся навстречу, дрожа уже не от боли, а от возбуждения, и все происходит медленно и нежно. А потом она засыпает у него под боком, изредка тихонечко вздыхая во сне.
Кошмары с Беллатрисой простые, да. Рон их не боится… Он боится других. Таких, как сегодня. Рон просыпается сразу, мгновенно выныривает из сна, услышав свое имя.
— Рон… Не уходи, Рон… Пожалуйста. Не уходи. Рон! Рон!
Это значит — промокший голый лес. Крестраж, высасывающий силы и выворачивающий душу. Ссора с Гарри, бледное лицо Гермионы. Злость и страх, толкающие в спину, рывок аппарации — быстрей, быстрей, чтобы не передумать и не вернуться! — и ее голос, теряющийся вдали. Зовущий его. Это его кошмар, после которого он долго не может найти себя и каждый раз чуть не плачет от облегчения, когда понимает, что спал и проснулся. А что видит она?
Когда Гермионе снится этот второй кошмар, Рон не может ее разбудить. Он не осмеливается, просто лежит рядом с закрытыми глазами и слушает… Это ведь он виноват в том, что ей так плохо и больно. Гермиона зовет его, зовет, а потом долго плачет в подушку, и Рон никогда не знает — проснулась она или все еще ждет его там, в мокром холодном лесу.
— Рон… Не уходи!
Сегодня Рон не выдерживает. Он очень осторожно прикасается к напряженному плечу:
— Гермиона, я здесь. Здесь. Гер…
Она резко поворачивается к нему, открывает глаза — совершенно не сонные, как будто и не спала совсем — и Рон, вздрогнув, отодвигается от этого взгляда, плеснувшего злобой по лицу.
— Гермиона…
— Я звала тебя, Рон! Я бежала за тобой по лесу, как последняя дура, и звала тебя тогда. А ты ушел! Ушел!
— Гермиона…
Они не разговаривали об этом после того, как все закончилось, сделали вид, что все в порядке, что Рон не уходил, оставив их с Гарри в затерянной посреди леса палатке. Рон не мог, а Гермиона… Не хотела?
— Прости меня.
— Ты говоришь — прости? Прости? Мне до сих пор по ночам снится, что я бегу за тобой в темноте, зову, а тебя нигде нет! Нигде нет тебя, понимаешь, Рон? — Гермиона срывается на крик. — Только туман и сосны, а тебя нет. А ты говоришь, прости…
Он тянется к ней, чтобы поцеловать, успокоить, пообещать, что больше никогда и ни за что, но не успевает. Гермиона неожиданно сильно толкает его в грудь, упирается ладонями, заставляя откинуться на спину, перекидывает через него ногу и нависает сверху. Растрепанная, раскрасневшаяся, с горящими глазами, она почему-то напоминает ему Беллатрису Лестрейндж. Рон никогда не видел ее такой — птички на шестом курсе и то, как она колотила его после возвращения, не в счет. В ее лице, в глазах, в сжатых губах, в том, как крепко она сжимает его плечи, склоняясь к нему, есть что-то пугающее и в то же время возбуждающее, странно притягательное. Рону становится жарко, он облизывает губы, шумно сглатывает пересохшим горлом.
— Гермиона, послушай. Я…
— Заткнись, Рон. Просто заткнись!
Это не похоже на поцелуй. Она впивается в его губы, почти кусает их, сильно, до боли. Рон позволяет ей. На самом деле он сейчас готов позволить ей все, потому что каким-то шестым, двадцатым, сто пятнадцатым чувством понимает: ей это нужно. Нет, даже не ей, это нужно им. Обоим. Поэтому Рон лежит неподвижно, отвечая на ее кусачие поцелуи и ловя зарождающееся возбуждение. Гермиона никогда не вела себя так с ним, он даже представить себе не мог ее такой… такой… Слов нет — со словами у него всегда было не очень, а теперь и последние куда-то пропали. Осталось только одно, самое главное:
— Гермиона!
Гермиона обхватывает его запястья, заставляет поднять руки, прижимает их к подушке. Рон мог бы высвободиться одним движением, но тогда они опять окажутся там, с чего начали. В ее глазах все ярче разгорается незнакомое темное пламя, Рон смотрит — не оторваться, не разомкнуть взгляд.
Рон уже знает: если она начинает дрожать и выгибаться, пытается от него отодвинуться и жалобно стонет, задыхаясь от приснившейся боли — значит, она опять на полу Малфой-мэнора, под Круциатусом Беллатрисы Лестрейндж, будь та проклята. Тогда Гермиона тоненько, так непохоже на себя дневную, всхлипывает и бормочет: «Нет, пожалуйста, не надо!», а Рон скрипит зубами и жалеет, что не он убил чертову стерву.
Но это простые кошмары, и Рон знает, как с ними справляться. Он наклоняется к Гермионе, сцеловывает со щек соленые полоски слез, гладит по волосам, шепчет успокаивающе «Ш-ш-ш, не бойся, я с тобой», прижимает к себе, закрывает собой, как хотел и не сумел тогда, в мэноре. Гермиона распахивает глаза и тянется к нему, и тогда Рон целует, ласкает, трогает везде пальцами и губами, пока она не расслабится, не подастся навстречу, дрожа уже не от боли, а от возбуждения, и все происходит медленно и нежно. А потом она засыпает у него под боком, изредка тихонечко вздыхая во сне.
Кошмары с Беллатрисой простые, да. Рон их не боится… Он боится других. Таких, как сегодня. Рон просыпается сразу, мгновенно выныривает из сна, услышав свое имя.
— Рон… Не уходи, Рон… Пожалуйста. Не уходи. Рон! Рон!
Это значит — промокший голый лес. Крестраж, высасывающий силы и выворачивающий душу. Ссора с Гарри, бледное лицо Гермионы. Злость и страх, толкающие в спину, рывок аппарации — быстрей, быстрей, чтобы не передумать и не вернуться! — и ее голос, теряющийся вдали. Зовущий его. Это его кошмар, после которого он долго не может найти себя и каждый раз чуть не плачет от облегчения, когда понимает, что спал и проснулся. А что видит она?
Когда Гермионе снится этот второй кошмар, Рон не может ее разбудить. Он не осмеливается, просто лежит рядом с закрытыми глазами и слушает… Это ведь он виноват в том, что ей так плохо и больно. Гермиона зовет его, зовет, а потом долго плачет в подушку, и Рон никогда не знает — проснулась она или все еще ждет его там, в мокром холодном лесу.
— Рон… Не уходи!
Сегодня Рон не выдерживает. Он очень осторожно прикасается к напряженному плечу:
— Гермиона, я здесь. Здесь. Гер…
Она резко поворачивается к нему, открывает глаза — совершенно не сонные, как будто и не спала совсем — и Рон, вздрогнув, отодвигается от этого взгляда, плеснувшего злобой по лицу.
— Гермиона…
— Я звала тебя, Рон! Я бежала за тобой по лесу, как последняя дура, и звала тебя тогда. А ты ушел! Ушел!
— Гермиона…
Они не разговаривали об этом после того, как все закончилось, сделали вид, что все в порядке, что Рон не уходил, оставив их с Гарри в затерянной посреди леса палатке. Рон не мог, а Гермиона… Не хотела?
— Прости меня.
— Ты говоришь — прости? Прости? Мне до сих пор по ночам снится, что я бегу за тобой в темноте, зову, а тебя нигде нет! Нигде нет тебя, понимаешь, Рон? — Гермиона срывается на крик. — Только туман и сосны, а тебя нет. А ты говоришь, прости…
Он тянется к ней, чтобы поцеловать, успокоить, пообещать, что больше никогда и ни за что, но не успевает. Гермиона неожиданно сильно толкает его в грудь, упирается ладонями, заставляя откинуться на спину, перекидывает через него ногу и нависает сверху. Растрепанная, раскрасневшаяся, с горящими глазами, она почему-то напоминает ему Беллатрису Лестрейндж. Рон никогда не видел ее такой — птички на шестом курсе и то, как она колотила его после возвращения, не в счет. В ее лице, в глазах, в сжатых губах, в том, как крепко она сжимает его плечи, склоняясь к нему, есть что-то пугающее и в то же время возбуждающее, странно притягательное. Рону становится жарко, он облизывает губы, шумно сглатывает пересохшим горлом.
— Гермиона, послушай. Я…
— Заткнись, Рон. Просто заткнись!
Это не похоже на поцелуй. Она впивается в его губы, почти кусает их, сильно, до боли. Рон позволяет ей. На самом деле он сейчас готов позволить ей все, потому что каким-то шестым, двадцатым, сто пятнадцатым чувством понимает: ей это нужно. Нет, даже не ей, это нужно им. Обоим. Поэтому Рон лежит неподвижно, отвечая на ее кусачие поцелуи и ловя зарождающееся возбуждение. Гермиона никогда не вела себя так с ним, он даже представить себе не мог ее такой… такой… Слов нет — со словами у него всегда было не очень, а теперь и последние куда-то пропали. Осталось только одно, самое главное:
— Гермиона!
Гермиона обхватывает его запястья, заставляет поднять руки, прижимает их к подушке. Рон мог бы высвободиться одним движением, но тогда они опять окажутся там, с чего начали. В ее глазах все ярче разгорается незнакомое темное пламя, Рон смотрит — не оторваться, не разомкнуть взгляд.
Страница 1 из 2
