Никогда-никогда-никогда

— Никогда, слышишь? — выдыхает она, снова склоняясь к его губам. — Никогда! Если ты еще раз меня оставишь, Рон Уизли…

Вместо ответа он поднимает голову, губы снова встречаются, ее язык скользит в его рту, облизывает, исследует.

— Не шевелись, понятно?

Здесь нет ни капли нежности. Она словно присваивает его, забирает себе с каждым поцелуем и с каждым прикосновением. Ставит невидимые печати «Собственность Гермионы Грейнджер» везде. На лице. На шее. Над самой ключицей — прикусывает кожу, точно останется засос, плевать. На груди. На животе — Рон глухо стонет в ответ. Ниже. Еще ниже. Он резко выдыхает, когда пальцы смыкаются вокруг уже давно стоящего члена. Гермиона проводит ладонью, размазывая по головке выступившую влагу.

— Я ревела в подушку каждый вечер, — говорит она, и рука движется в такт словам. — Гарри делал вид, что не слышит. Мы не говорили о тебе, потому что не могли, у меня внутри рвалось все, когда я о тебе думала, так что о чем угодно, только не о тебе. И все равно — каждую ночь…

Рон едва сдерживается, чтобы не начать толкаться навстречу размеренным движениям ее руки. Нет, сейчас нужно так, чтобы она сама, а он просто… подчинится. Поэтому он все держит руки скрещенными над головой и молчит, только дышит тяжело, стонет еле слышно, когда она касается мокрой головки. Он потом обязательно попросит у нее прощения за все, будет просить, пока она не простит его по-настоящему. Потом, не сейчас.

Гермиона снова ловит его взгляд и, крепко-накрепко зацепив его своим, опускается на Рона сверху. Она сразу же начинает двигаться, быстро и резко, не давая передышки ни себе, ни ему. Это почти больно, но Рон терпит, потому что одновременно это совершенно потрясающе, и он вот-вот разорвется на сотню маленьких роников. Приходится как следует прикусить губу, чтобы не кончить, когда Гермиона откидывается назад, упирается рукой в его бедро и опускает вторую руку себе между ног. В полумраке спальни Рон, естественно, не может толком разглядеть, но он представляет себе, что именно она делает, и возбуждение становится почти невыносимым — почти.

— Гермиона, можно я…

— Не трогай! Не трогай меня!

Рон слушается, хотя как ему это удается, не понимает даже он сам. Сейчас он полностью принадлежит Гермионе, он в ней растворяется, она просто берет его — потому что им обоим это оказывается нужно. В конце концов Гермиона не выдерживает, в ее напряженном взгляде что-то ломается, и она падает ему на грудь, утыкается лицом в шею. Рон — теперь можно! — обнимает ее, гладит вздрагивающую спину, целует везде, куда может дотянуться, толкается в мокрое тепло ее тела.

— Я тебя люблю, — шепчет он сквозь комок в горле. — Люблю. Тебя. Только тебя.

Он повторяет это снова и снова, до тех пор пока Гермиона не выгибается в его руках, не вскрикивает, не вцепляется больно в плечи. Жар, который давно уже копился в животе, наконец прорывается наружу, и Рон кончает, как можно крепче прижимая Гермиону к себе.

Они еще долго лежат вот так, слившись в одно, дыша одним дыханием и слыша мысли друг друга. Потом Гермиона слегка отодвигается, и Рону становится холодно. Он укрывает их обоих одеялом, притягивает Гермиону к себе, чтобы согреться. Она молчит и тяжело дышит. Рон должен что-то сказать, вот только слова, как обычно, куда-то опять потерялись.

— Никогда больше не бросай меня так, как тогда, — говорит Гермиона тихо-тихо. — Я не выдержу второго раза.

— Никогда, — отвечает Рон. — Никогда-никогда-никогда…

Они так и засыпают — в обнимку. И оба в эту ночь спят без кошмаров.