Фандом: Дом, в котором. Их первая встреча.
Добавить в моё избранное
9 мин, 11 сек 12932
Тихо. Нет, даже не так. Т-и-и-и-х-о. Вот. Так правильнее. В коридорах было непривычно тихо. Настолько, что можно было услышать дыхание Дома: скрип половиц и дверей, непонятно откуда взявшийся шепот ветра, загадочное шуршание на чердаке и не менее загадочное чавканье в подвале. Если совсем затаиться и не дышать, удавалось даже различить — и вовсе удивительно! — лёгкое пение воды, словно в лесной речке.
Старшие и мелюзга разбрелись по комнатам собирать вещи для выезда в санаторий. В ее собственной комнате царил полнейший хаос по той же причине. Как только объявили о поездке, все сломя голову помчались паковать сумки — никто не желал оставлять ни единой своей вещи в Доме, пока их самих не будет. Словно бы воспитатели могли что-то стащить. Пфф. Глупость. Кому нужны мотки цветных ниток, пустые спичечные коробки, засушенные листья и старые газетные вырезки? Разве что сам Дом заберет себе бесхозное. Оставленные вещи. Она уже пару раз натыкалась на такие, взявшиеся ниоткуда и никому не принадлежащие.
Ведьма не хотела в какой-то там «санаторий». Она вообще не жаловала солнце и лето. За год, проведенный в Доме, она успела полюбить это странное место. Её восхищала его мрачная величественность, и то, как старшие уважительно называли его «Дом». Ей нравилось выбираться по ночам из спальни и красться по темным коридорам, ловя отсветы луны на полу и стенах. Ведьма не боялась Дома. Ни днем, ни ночью. И теперь ей ужасно не хотелось собирать вещи и уезжать на целых два месяца, бросать Дом. Это пугало. Казалось, если она выйдет за порог, в Наружность, — пусть даже старшие говорили, что санаторий это часть Дома, — то больше никогда не сможет вернуться. Заблудится, заболеет болезнью потерявшихся, которой так стращала их Сорока, и сгинет там, не Дома.
Именно поэтому сейчас она под всеобщий шум и гам выбралась из комнаты: у нее был План. Да, с большой буквы: она спрячется где-нибудь и останется в Доме. Когда автобусы уедут, никто уже не повезет ее одну в санаторий.
Внезапный звук удара разорвал тишину и оглушил. Она осторожно заглянула за угол и часто заморгала: прямо перед ней мальчишка-колясник с абсолютно белыми волосами, забранными в куцый хвостик на затылке, воевал с непонятно откуда взявшейся подушкой, в которой застряло колесо.
— Эй, — окликнула колясника Ведьма, — тебе помочь?
Мальчишка медленно повернул голову на звук и внимательно уставился на нее рубиновыми глазами. В полумраке коридора они светились, словно огоньки.
— Помоги.
Подойдя ближе, она присела на корточки около колеса и аккуратно освободила спицы от запутавшейся в них наволочки. Ноги мальчишки были укутаны плотным одеялом, уголок которого свисал на пол со ступеньки. Ведьма потянулась поправить его — коляска тут же отъехала в сторону. Новый знакомый настороженно смотрел на Ведьму из-под — седой? — чёлки, закрывающей левый глаз. Его пристальный, словно пытающийся прочесть мысли, взгляд заставлял нервничать. Ведьма рассердилась и уставилась на непонятного колясника в ответ. Ноль реакции. Он не отвел глаз, не покраснел и ничего не сказал. Через мгновение лёгкая улыбка тронула его губы.
Это было непривычно. С первого дня в Доме от нее в буквальном смысле шарахались. Она даже не могла бы с точностью сказать, кто ее окрестил «Ведьмой», казалось, что так ее звали сразу и всегда. Всё дело было в глазах. Большие, они занимали половину худенького детского лица, сразу приковывая к себе внимание окружающих. И ртутно-чёрные до такой степени, что зрачок был абсолютно неотличим от радужки. Глаза Ведьмы затягивали в себя, как в бездну, создавая ощущение некой потусторонней силы. Левый слегка косил и был чуть больше правого, но этот дефект словно бы дополнял взгляд, даря ему непреодолимую колдовскую силу. Стоило кому-то встретиться с ней глазами, как он застывал столбом и реагировал только на прямые вопросы, так что Ведьме приходилось смотреть в пол, чтобы нормально общаться с соседями по комнате.
— Ты что — седой? — ляпнула она первое, что пришло в голову, лишь бы прервать нервирующий обмен взглядами.
— Ну да.
— А как тебя зовут? Я никогда тебя прежде не видела в Доме. Ты новенький?
— Разве ты только что не назвала мое имя, — это не прозвучало вопросом. Никакой интонации. Абсолютно спокойно.
— Когда это?
— Седой.
— О, — она не смогла скрыть удивления и напряженности в голосе. Всё же этот Седой — странный тип. — А я…
— Ведьма.
— Откуда ты знаешь? — прищурившись, протянула Ведьма.
— Я знаю всё и обо всех в Доме.
— Да ну, — она даже не пыталась спрятать сомнение. — Так что насчет тебя, ты новенький?
— Это ты новенькая. А я тут уже три с половиной года.
— Тогда почему…
— Ты и впрямь похожа на Ведьму. Ну, мне пора.
Он немного неловко развернул коляску, как если бы очень редко пользовался ею, и медленно покатил в сторону столовой.
Старшие и мелюзга разбрелись по комнатам собирать вещи для выезда в санаторий. В ее собственной комнате царил полнейший хаос по той же причине. Как только объявили о поездке, все сломя голову помчались паковать сумки — никто не желал оставлять ни единой своей вещи в Доме, пока их самих не будет. Словно бы воспитатели могли что-то стащить. Пфф. Глупость. Кому нужны мотки цветных ниток, пустые спичечные коробки, засушенные листья и старые газетные вырезки? Разве что сам Дом заберет себе бесхозное. Оставленные вещи. Она уже пару раз натыкалась на такие, взявшиеся ниоткуда и никому не принадлежащие.
Ведьма не хотела в какой-то там «санаторий». Она вообще не жаловала солнце и лето. За год, проведенный в Доме, она успела полюбить это странное место. Её восхищала его мрачная величественность, и то, как старшие уважительно называли его «Дом». Ей нравилось выбираться по ночам из спальни и красться по темным коридорам, ловя отсветы луны на полу и стенах. Ведьма не боялась Дома. Ни днем, ни ночью. И теперь ей ужасно не хотелось собирать вещи и уезжать на целых два месяца, бросать Дом. Это пугало. Казалось, если она выйдет за порог, в Наружность, — пусть даже старшие говорили, что санаторий это часть Дома, — то больше никогда не сможет вернуться. Заблудится, заболеет болезнью потерявшихся, которой так стращала их Сорока, и сгинет там, не Дома.
Именно поэтому сейчас она под всеобщий шум и гам выбралась из комнаты: у нее был План. Да, с большой буквы: она спрячется где-нибудь и останется в Доме. Когда автобусы уедут, никто уже не повезет ее одну в санаторий.
Внезапный звук удара разорвал тишину и оглушил. Она осторожно заглянула за угол и часто заморгала: прямо перед ней мальчишка-колясник с абсолютно белыми волосами, забранными в куцый хвостик на затылке, воевал с непонятно откуда взявшейся подушкой, в которой застряло колесо.
— Эй, — окликнула колясника Ведьма, — тебе помочь?
Мальчишка медленно повернул голову на звук и внимательно уставился на нее рубиновыми глазами. В полумраке коридора они светились, словно огоньки.
— Помоги.
Подойдя ближе, она присела на корточки около колеса и аккуратно освободила спицы от запутавшейся в них наволочки. Ноги мальчишки были укутаны плотным одеялом, уголок которого свисал на пол со ступеньки. Ведьма потянулась поправить его — коляска тут же отъехала в сторону. Новый знакомый настороженно смотрел на Ведьму из-под — седой? — чёлки, закрывающей левый глаз. Его пристальный, словно пытающийся прочесть мысли, взгляд заставлял нервничать. Ведьма рассердилась и уставилась на непонятного колясника в ответ. Ноль реакции. Он не отвел глаз, не покраснел и ничего не сказал. Через мгновение лёгкая улыбка тронула его губы.
Это было непривычно. С первого дня в Доме от нее в буквальном смысле шарахались. Она даже не могла бы с точностью сказать, кто ее окрестил «Ведьмой», казалось, что так ее звали сразу и всегда. Всё дело было в глазах. Большие, они занимали половину худенького детского лица, сразу приковывая к себе внимание окружающих. И ртутно-чёрные до такой степени, что зрачок был абсолютно неотличим от радужки. Глаза Ведьмы затягивали в себя, как в бездну, создавая ощущение некой потусторонней силы. Левый слегка косил и был чуть больше правого, но этот дефект словно бы дополнял взгляд, даря ему непреодолимую колдовскую силу. Стоило кому-то встретиться с ней глазами, как он застывал столбом и реагировал только на прямые вопросы, так что Ведьме приходилось смотреть в пол, чтобы нормально общаться с соседями по комнате.
— Ты что — седой? — ляпнула она первое, что пришло в голову, лишь бы прервать нервирующий обмен взглядами.
— Ну да.
— А как тебя зовут? Я никогда тебя прежде не видела в Доме. Ты новенький?
— Разве ты только что не назвала мое имя, — это не прозвучало вопросом. Никакой интонации. Абсолютно спокойно.
— Когда это?
— Седой.
— О, — она не смогла скрыть удивления и напряженности в голосе. Всё же этот Седой — странный тип. — А я…
— Ведьма.
— Откуда ты знаешь? — прищурившись, протянула Ведьма.
— Я знаю всё и обо всех в Доме.
— Да ну, — она даже не пыталась спрятать сомнение. — Так что насчет тебя, ты новенький?
— Это ты новенькая. А я тут уже три с половиной года.
— Тогда почему…
— Ты и впрямь похожа на Ведьму. Ну, мне пора.
Он немного неловко развернул коляску, как если бы очень редко пользовался ею, и медленно покатил в сторону столовой.
Страница 1 из 3
