Фандом: Дом, в котором. Их первая встреча.
Добавить в моё избранное
9 мин, 11 сек 12933
Ведьма почувствовала одновременно облегчение и… разочарование. Как будто странный разговор требовал продолжения. Не потому, что Седой не ответил на ее вопросы, а потому, что сам ни одного не задал.
— Подожди, — ее голос эхом отразился от стен. Руки Седого замерли, и он остановился, слегка повернув голову через левое плечо, словно ждал ее. Ведьма кивнула сама себе, тряхнув тяжелой косой, и решительно направилась в сторону застывшей посреди коридора коляски. Дождавшись, когда она поравняется с ним, Седой легко толкнул колеса и поехал рядом.
Они молчали. Длинный, как пожарный шланг, коридор не собирался кончаться. Двери столовой, казалось, ни на метр не приблизились к ним, словно они шли на одном месте. Все звуки Дома затихли — из какой-то странной солидарности. Тысяча вопросов вертелась в голове Ведьмы. И еще тысяча ответов на предполагаемые вопросы Седого. Но он не спрашивал. Только молча ехал рядом. И Ведьма тоже не решалась открыть рот. Сейчас, когда Седой не смотрел на нее в упор, ей было даже как-то… уютно? И тепло. Как если бы она встретила кого-то родного спустя очень долгое время в разлуке. Эта мысль была интересной. У Ведьмы никогда не было брата. Или сестры. Или родителей. Только бабушка. Старенькая и больная. Которая не могла присматривать за внучкой. Ведьма крепко зажмурилась и отогнала эти мысли прочь.
— Почему ты не собираешь вещи, как все? — вопрос прозвучал настолько внезапно, что Ведьма споткнулась.
— А я не поеду.
— Тебя тоже оставляют в Доме на лето?
— Тоже? Тебе разрешили остаться?
— Мне велят остаться. Пауки. В этом году я не еду в санаторий. Как, впрочем, и в прошлом. И на улицу меня почти не выпускают. Но когда-нибудь я поеду. И увижу море, — он помолчал. — А ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос? Это что, еще один признак колдуньи?
— Что? — Седой сбивал ее с толку. Всем. Своим молчанием, внезапными вопросами, винно-красным взглядом, седыми волосами и до белизны бледной кожей, странной неловкостью в обращении с коляской (это постоянно бросалось в глаза), внезапным рассказом о себе… Всем. Всем собой.
— Да, именно это.
Ведьма решила игнорировать его странные фразы, чтобы не потерять ощущение уюта и тепла, которое рождалось из присутствия Седого.
— Меня не оставляют. Я сама остаюсь. Не хочу уезжать.
— Ты полагаешь, тебе разрешат остаться? Всех вывозят на море.
— Спрячусь где-нибудь и дождусь, пока все уедут. Не выгонят же меня потом. Тем более, ты остаешься, значит, это не запрещено.
— Нет. Оставляют только совсем больных. Как меня. И где ты собираешься прятаться?
— В подвале. Или на чердаке. Туда точно не полезут. Вечером выберусь и пойду в свою комнату. Он только неопределённо качнул головой и промолчал.
И вновь тишина коридоров завладела пространством. Но теперь это была не пустая тишина — она наполнилась мыслями. И размеренным дыханием Седого. Дав волю любопытству, Ведьма украдкой разглядывала едущего рядом мальчишку: совершенно бесцветные волосы словно светились — они не выглядели безжизненно седыми, скорее напоминали прозрачные шелковые нити, их хотелось потрогать, чтобы удостовериться, что они настоящие. Его кожа в полумраке коридора приобретала сероватый оттенок, но когда лучи солнца падали из окон на лицо Седого, становилось ясно, что на самом деле она слепяще-белая, ближе к вискам прозрачно-голубоватая, и настолько пугающе тонкая, что казалось, будто при малейшем неосторожном движении может порваться. Он был очень худым, каким-то ломким, словно составленным из одних костей или сломанных веток — даже одежда не могла скрыть эту его худобу и хрупкость. Руки смотрелись несоразмерно длинными — из-за своей тонкости и из-за того, что ноги были укрыты шерстяным одеялом. На шее билась синяя жилка, и, проследив взглядом чуть ниже, Ведьма заметила витой черный шнурок, исчезающий в воротнике рубашки.
— Не обязательно делать это украдкой, — как гром среди ясного неба. Ведьма подняла глаза и встретилась с насмешливым взглядом Седого. В зрачках его плясали рубиновые огоньки. — Если тебе интересно, можешь смотреть, я привык.
— На самом деле мне интересно, что на том шнурке, — Ведьма не была бы собой, если бы не сумела найти выход из неловкой ситуации.
— Каком шнурке?
— Не разыгрывай дурака. Ты прекрасно понял, — она резко протянула руку и ловко вытащила странного вида мешочек, спрятанный до этого под рубашкой.
Лицо Седого мгновенно исказила злость, сделав его страшным: рот искривился в обиженно-гневном оскале, глаза прищурились, а кожа покраснела, словно кровь буквально пропитала ее.
— Тебя родители не учили не брать чужие вещи? — совершенно спокойным и ужасающе тихим голосом — в противоположность внешнему виду — произнес Седой. Ей захотелось исчезнуть из коридора, из Дома, из реальности.
— Подожди, — ее голос эхом отразился от стен. Руки Седого замерли, и он остановился, слегка повернув голову через левое плечо, словно ждал ее. Ведьма кивнула сама себе, тряхнув тяжелой косой, и решительно направилась в сторону застывшей посреди коридора коляски. Дождавшись, когда она поравняется с ним, Седой легко толкнул колеса и поехал рядом.
Они молчали. Длинный, как пожарный шланг, коридор не собирался кончаться. Двери столовой, казалось, ни на метр не приблизились к ним, словно они шли на одном месте. Все звуки Дома затихли — из какой-то странной солидарности. Тысяча вопросов вертелась в голове Ведьмы. И еще тысяча ответов на предполагаемые вопросы Седого. Но он не спрашивал. Только молча ехал рядом. И Ведьма тоже не решалась открыть рот. Сейчас, когда Седой не смотрел на нее в упор, ей было даже как-то… уютно? И тепло. Как если бы она встретила кого-то родного спустя очень долгое время в разлуке. Эта мысль была интересной. У Ведьмы никогда не было брата. Или сестры. Или родителей. Только бабушка. Старенькая и больная. Которая не могла присматривать за внучкой. Ведьма крепко зажмурилась и отогнала эти мысли прочь.
— Почему ты не собираешь вещи, как все? — вопрос прозвучал настолько внезапно, что Ведьма споткнулась.
— А я не поеду.
— Тебя тоже оставляют в Доме на лето?
— Тоже? Тебе разрешили остаться?
— Мне велят остаться. Пауки. В этом году я не еду в санаторий. Как, впрочем, и в прошлом. И на улицу меня почти не выпускают. Но когда-нибудь я поеду. И увижу море, — он помолчал. — А ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос? Это что, еще один признак колдуньи?
— Что? — Седой сбивал ее с толку. Всем. Своим молчанием, внезапными вопросами, винно-красным взглядом, седыми волосами и до белизны бледной кожей, странной неловкостью в обращении с коляской (это постоянно бросалось в глаза), внезапным рассказом о себе… Всем. Всем собой.
— Да, именно это.
Ведьма решила игнорировать его странные фразы, чтобы не потерять ощущение уюта и тепла, которое рождалось из присутствия Седого.
— Меня не оставляют. Я сама остаюсь. Не хочу уезжать.
— Ты полагаешь, тебе разрешат остаться? Всех вывозят на море.
— Спрячусь где-нибудь и дождусь, пока все уедут. Не выгонят же меня потом. Тем более, ты остаешься, значит, это не запрещено.
— Нет. Оставляют только совсем больных. Как меня. И где ты собираешься прятаться?
— В подвале. Или на чердаке. Туда точно не полезут. Вечером выберусь и пойду в свою комнату. Он только неопределённо качнул головой и промолчал.
И вновь тишина коридоров завладела пространством. Но теперь это была не пустая тишина — она наполнилась мыслями. И размеренным дыханием Седого. Дав волю любопытству, Ведьма украдкой разглядывала едущего рядом мальчишку: совершенно бесцветные волосы словно светились — они не выглядели безжизненно седыми, скорее напоминали прозрачные шелковые нити, их хотелось потрогать, чтобы удостовериться, что они настоящие. Его кожа в полумраке коридора приобретала сероватый оттенок, но когда лучи солнца падали из окон на лицо Седого, становилось ясно, что на самом деле она слепяще-белая, ближе к вискам прозрачно-голубоватая, и настолько пугающе тонкая, что казалось, будто при малейшем неосторожном движении может порваться. Он был очень худым, каким-то ломким, словно составленным из одних костей или сломанных веток — даже одежда не могла скрыть эту его худобу и хрупкость. Руки смотрелись несоразмерно длинными — из-за своей тонкости и из-за того, что ноги были укрыты шерстяным одеялом. На шее билась синяя жилка, и, проследив взглядом чуть ниже, Ведьма заметила витой черный шнурок, исчезающий в воротнике рубашки.
— Не обязательно делать это украдкой, — как гром среди ясного неба. Ведьма подняла глаза и встретилась с насмешливым взглядом Седого. В зрачках его плясали рубиновые огоньки. — Если тебе интересно, можешь смотреть, я привык.
— На самом деле мне интересно, что на том шнурке, — Ведьма не была бы собой, если бы не сумела найти выход из неловкой ситуации.
— Каком шнурке?
— Не разыгрывай дурака. Ты прекрасно понял, — она резко протянула руку и ловко вытащила странного вида мешочек, спрятанный до этого под рубашкой.
Лицо Седого мгновенно исказила злость, сделав его страшным: рот искривился в обиженно-гневном оскале, глаза прищурились, а кожа покраснела, словно кровь буквально пропитала ее.
— Тебя родители не учили не брать чужие вещи? — совершенно спокойным и ужасающе тихим голосом — в противоположность внешнему виду — произнес Седой. Ей захотелось исчезнуть из коридора, из Дома, из реальности.
Страница 2 из 3
