Фандом: Призрак Оперы, Ван Хельсинг. Начало семидесятых годов девятнадцатого века. После отъезда Кристин и Рауля Эрик покидает подземелья Оперы и начинает путешествие по Европе. Однажды в будапештской опере бывший Призрак знакомится с графом Дракулой и принимает его приглашение погостить в родовом замке в Трансильвании.
Добавить в моё избранное
77 мин, 19 сек 16498
Однако щебетание смолкло, стоило раздаться голосу хозяина замка:
— Благодарю Вас, месье Лефёт. Как же должен быть велик Ваш талант, если Ваша музыка затронула даже мою душу? — Эрику показалось, или в голосе графа мелькнула горькая усмешка? Однако Дракула уже успел сменить тему: — Поэтому прошу Вас, не откажите моим невестам в наслаждении слушать Вас…
Ночь прошла как один миг. Если бы граф не сообщил о приближении рассвета, разошедшаяся компания засиделась бы на весь день. Дракула обнял девушек, умудрившись проделать это одновременно со всеми тремя, и, пожелав Эрику спокойного дня, покинул вместе с ними «музыкальную комнату».
Бывший Призрак задержался. Он остался сидеть за органом, задумчиво и совершенно беззвучно дотрагиваясь до клавиш, поглаживая тепловатые деревянные и прохладные металлические детали. Старинный инструмент после починки и правда звучал восхитительно. Что там сказала про него Алира? Не менее середины пятнадцатого века? Неужели это обаяние старины делает звук столь приятным на слух? Эрик усмехнулся своим мыслям. Вряд ли. Он слишком хорошо разбирается в музыке, чтобы обманываться иллюзиями. Просто мастера на задворках тогдашней Европы что-то знали, что-то чувствовали, раз смогли создать этот пронесший сквозь века свое величие инструмент. Сколько рук он знал? Кто касался его любя, а кто просто по необходимости? Орган, кажется, вынесли из церкви… Значит, за свою долгую жизнь он потерял дом и побывал в плену… Да он и сейчас в плену — в этом замке, где, когда Эрик уедет, к нему не притронется ни одна живая душа…
Лишь применив всю силу воли, что у него была, бывшему Призраку удалось встать из-за органа и, напоследок осторожно проведя по нему ладонью, выйти из комнаты.
Пройдя по ставшим уже привычными коридорам, Эрик добрался до своей кровати и, проигнорировав завтрак, без сил рухнул на кровать. В эту ночь он сделал больше, чем мог.
Проснулся Эрик от голода. Вспомнив, что утром так и не удосужился поесть, он с удвоенной силой набросился на ужин, сменивший отвергнутый завтрак, и остановился лишь тогда, когда тарелки перед ним опустели.
Как ни странно, было еще очень рано. Эрик выглянул в окно, осматривая уже привычный пейзаж внизу, и поймал себя на мысли, что рассматривает его как родной. И если весь замок все же был слишком большим и чересчур заброшенным, чтобы считать его домом, то эта комната уже воспринималась бывшим Призраком как частная собственность. Он невольно усмехнулся, вспоминая, как настаивал, что Опера Популер — это ЕГО Опера и ничья больше. Интересно, что бы сказал граф, заяви Эрик права на замок? Что-то подсказывало, что он бы просто… рассмеялся. Смех графа был на удивление непринужденным и заразительным, он смеялся, откидывая голову назад, и не останавливался, пока не выпускал из своей души все смешинки до единой. В этом было что-то мальчишеское, и лицо Дракулы будто молодело в момент смеха. Что ж, если смех и правда продлевает жизнь, то граф должен жить вечно.
Эрик отошел от подоконника, чтобы не смущать себя видом. Однажды он чуть было не «полетел» к бескрайним просторам, и сейчас ему не хотелось задуматься настолько, чтобы повторить этот рисковый эксперимент. А задуматься было о чем. Мысль о«жить вечно» породила вопрос о том, а что это, собственно, означает? Физическая основа была незамысловата: просто песчинки в твоих личных песочных часах застывали, и время останавливалось. Но ведь остальной мир не стоит на месте, наоборот, он летит в будущее, с каждым годом набирая все большую скорость. Каково, например, родиться несколько веков назад? Жить, глядя как сменяются поколения, как создаются и рушатся империи, как новое приходит на замену старому? Как… можно остаться в здравом уме, видя и осознавая все это? Люди живут безмятежно, ибо у каждого, даже самого мудрого человека в душе живет надежда, что уж его-то век пройдет благополучно, а вот потом — хоть потоп. Но как жить, понимая, что и ПОТОМ — это тоже ТВОЙ век?
Эрику неожиданно стало холодно, и он с силой захлопнул окно. Старинная крепкая рама выдержала, но стекло протестующее зазвенело. Бывший Призрак обхватил себя руками и сделал по комнате несколько неуверенных шагов. Перед его внутренним взором внезапно предстал муравейник, рядом с которым поместили стеклянный стакан, накрывший одного муравья. Вокруг бокала кипела жизнь, фрагменты мозаики складывались в причудливые картины — и лишь один кусочек навсегда выпал из общей кутерьмы. Он стал особенным — но отныне его удел лишь наблюдать.
— Не хочу быть муравьем, — неожиданно для себя произнес Эрик вслух. — Не хочу сидеть в стакане.
Остановившись, мужчина перевел дыхание и постарался успокоиться. Ну и что он так привязался к этим муравьям? В конце концов, вечности ему никто не предлагал… и вряд ли предложит. Так стоит ли волноваться из-за того, чего нет и быть не может?
Решительно сняв со спинки стула свой сюртук, Эрик покинул комнату.
— Благодарю Вас, месье Лефёт. Как же должен быть велик Ваш талант, если Ваша музыка затронула даже мою душу? — Эрику показалось, или в голосе графа мелькнула горькая усмешка? Однако Дракула уже успел сменить тему: — Поэтому прошу Вас, не откажите моим невестам в наслаждении слушать Вас…
Ночь прошла как один миг. Если бы граф не сообщил о приближении рассвета, разошедшаяся компания засиделась бы на весь день. Дракула обнял девушек, умудрившись проделать это одновременно со всеми тремя, и, пожелав Эрику спокойного дня, покинул вместе с ними «музыкальную комнату».
Бывший Призрак задержался. Он остался сидеть за органом, задумчиво и совершенно беззвучно дотрагиваясь до клавиш, поглаживая тепловатые деревянные и прохладные металлические детали. Старинный инструмент после починки и правда звучал восхитительно. Что там сказала про него Алира? Не менее середины пятнадцатого века? Неужели это обаяние старины делает звук столь приятным на слух? Эрик усмехнулся своим мыслям. Вряд ли. Он слишком хорошо разбирается в музыке, чтобы обманываться иллюзиями. Просто мастера на задворках тогдашней Европы что-то знали, что-то чувствовали, раз смогли создать этот пронесший сквозь века свое величие инструмент. Сколько рук он знал? Кто касался его любя, а кто просто по необходимости? Орган, кажется, вынесли из церкви… Значит, за свою долгую жизнь он потерял дом и побывал в плену… Да он и сейчас в плену — в этом замке, где, когда Эрик уедет, к нему не притронется ни одна живая душа…
Лишь применив всю силу воли, что у него была, бывшему Призраку удалось встать из-за органа и, напоследок осторожно проведя по нему ладонью, выйти из комнаты.
Пройдя по ставшим уже привычными коридорам, Эрик добрался до своей кровати и, проигнорировав завтрак, без сил рухнул на кровать. В эту ночь он сделал больше, чем мог.
Проснулся Эрик от голода. Вспомнив, что утром так и не удосужился поесть, он с удвоенной силой набросился на ужин, сменивший отвергнутый завтрак, и остановился лишь тогда, когда тарелки перед ним опустели.
Как ни странно, было еще очень рано. Эрик выглянул в окно, осматривая уже привычный пейзаж внизу, и поймал себя на мысли, что рассматривает его как родной. И если весь замок все же был слишком большим и чересчур заброшенным, чтобы считать его домом, то эта комната уже воспринималась бывшим Призраком как частная собственность. Он невольно усмехнулся, вспоминая, как настаивал, что Опера Популер — это ЕГО Опера и ничья больше. Интересно, что бы сказал граф, заяви Эрик права на замок? Что-то подсказывало, что он бы просто… рассмеялся. Смех графа был на удивление непринужденным и заразительным, он смеялся, откидывая голову назад, и не останавливался, пока не выпускал из своей души все смешинки до единой. В этом было что-то мальчишеское, и лицо Дракулы будто молодело в момент смеха. Что ж, если смех и правда продлевает жизнь, то граф должен жить вечно.
Эрик отошел от подоконника, чтобы не смущать себя видом. Однажды он чуть было не «полетел» к бескрайним просторам, и сейчас ему не хотелось задуматься настолько, чтобы повторить этот рисковый эксперимент. А задуматься было о чем. Мысль о«жить вечно» породила вопрос о том, а что это, собственно, означает? Физическая основа была незамысловата: просто песчинки в твоих личных песочных часах застывали, и время останавливалось. Но ведь остальной мир не стоит на месте, наоборот, он летит в будущее, с каждым годом набирая все большую скорость. Каково, например, родиться несколько веков назад? Жить, глядя как сменяются поколения, как создаются и рушатся империи, как новое приходит на замену старому? Как… можно остаться в здравом уме, видя и осознавая все это? Люди живут безмятежно, ибо у каждого, даже самого мудрого человека в душе живет надежда, что уж его-то век пройдет благополучно, а вот потом — хоть потоп. Но как жить, понимая, что и ПОТОМ — это тоже ТВОЙ век?
Эрику неожиданно стало холодно, и он с силой захлопнул окно. Старинная крепкая рама выдержала, но стекло протестующее зазвенело. Бывший Призрак обхватил себя руками и сделал по комнате несколько неуверенных шагов. Перед его внутренним взором внезапно предстал муравейник, рядом с которым поместили стеклянный стакан, накрывший одного муравья. Вокруг бокала кипела жизнь, фрагменты мозаики складывались в причудливые картины — и лишь один кусочек навсегда выпал из общей кутерьмы. Он стал особенным — но отныне его удел лишь наблюдать.
— Не хочу быть муравьем, — неожиданно для себя произнес Эрик вслух. — Не хочу сидеть в стакане.
Остановившись, мужчина перевел дыхание и постарался успокоиться. Ну и что он так привязался к этим муравьям? В конце концов, вечности ему никто не предлагал… и вряд ли предложит. Так стоит ли волноваться из-за того, чего нет и быть не может?
Решительно сняв со спинки стула свой сюртук, Эрик покинул комнату.
Страница 15 из 22
