Фандом: Отблески Этерны. От прошлого нельзя спрятаться.
Добавить в моё избранное
6 мин, 18 сек 7945
Зима в этом году выдалась малоснежной и даже не слишком холодной. По крайней мере, ветер, гуляющий по белым полям меж лесов и рощ, ни в какое сравнение не шёл с ветром, который сейчас свирепствовал на морских просторах, вздымал чёрные волны и носил на их гребнях куски льда.
Хотя до моря было далеко, Кальдмеер всё равно слышал его, совсем как много лет назад, во времена беспутной и упрямой юности, а белая равнина за окном иногда спросонок казалась ему замёрзшим морем, где среди льдин застрял заплутавший корабль.
Но никакого корабля не было. Была старая, проскрипевшая всё лето ветряная мельница, не было и моря, а просто поле, где под снегом дремали в земле зёрна ржи. Да и Руппи, несмотря на подходящий возраст, вовсе не был беспутен, хотя упрямства ему, как обычно, было не занимать…
— Может быть, это не море, — сказал он однажды, сдвигая брови к переносице и пытаясь разглядеть, что написано в книге, которую пытался читать при слабом свете очага. — Бывает такая вещь, как слуховые галлюцинации…
— Тебе виднее, — сказал Кальдмеер, не показывая, что обиделся. Нечего мальчику знать, что он стал стар и сентиментален. Впрочем, рано или поздно он поймёт.
— Мне этого, наверное, никогда не понять, — добавил Руппи, как будто читая его мысли. — Того, что вы рассказываете.
Ему тоже было немного обидно: он открывал для себя все моряцкие приметы и суеверия, о которых ему запоздало рассказывал Кальдмеер, но не понимал их. А ещё он никак не мог научиться говорить ему «ты», хотя и понимал, что к отцу на «вы» обращаться нельзя: любой, кто их услышит, может что-то заподозрить.
— У каждого своя дорога, — примиряюще сказал Олаф, поглаживая Гудрун. — Кажется, и ты свою выбрал?
— Выбрал… — ладонь Руппи, по-прежнему покрытая мозолями и царапинами, легла поверх открытой страницы. — Не пожалею ли? Впрочем, нечего жалеть! — Он упрямо тряхнул головой, отросшая чёлка полезла в глаза. Кальдмееру нечего было ответить. Пути назад уже не было. Единственное, о чём он мечтал, так это дожить до весны.
— Когда я умру… — начал он, глядя в огонь очага, где кипел котелок с мучной похлёбкой. — Когда я умру…
Руппи вскинулся, гневно сверкая глазами, но, к счастью, смолчал. Значит, повзрослел, если не стал бурно протестовать.
— Наконец-то ты понял, что это однажды случится. Так вот, когда я умру, похорони меня и уходи, если захочешь. Одному тебе здесь делать нечего, а с тем, чему ты научился…
Мальчишка дёрнул плечом, в уголках губ залегли жёсткие складки.
— Значит, я похороню вас и уйду, да? А могила единственного близкого мне человека порастёт бурьяном и сравняется с землёй, так, что ли?
— Хотел бы я, чтобы у меня вовсе не было могилы, — задумчиво промолвил Кальдмеер. Гудрун под его рукой повернулась, подставляя пузатый бок. — Чтобы обо мне осталась только память. Но мне нет прощения, и таких похорон я не достоин…
— Опять? — лицо Руппи стало страдальческим. — Я уже много раз говорил…
— Ты хотел меня утешить. А мне не нужно утешения. Я знаю, что каждый получает только то, что заслужил.
— И что же вы заслужили?
— Не будем об этом, — попросил Кальдмеер и потёр ноющий висок. — Знаешь, мне иногда кажется, что то, что мы здесь застряли, это тоже… часть наказания. Никогда больше не увидеть моря.
— Настанет весна — пойдём к морю, — сурово сказал Руппи. — Будем жить на берегу и рыбачить. Тогда свои… галлюцинации будете слушать наяву.
Кальдмеер ничего ему не ответил. Гудрун тяжело поднялась и, едва не волоча брюхо по дощатому полу, направилась к миске.
— Скоро потренируешь свои умения на кошке, — заметил Кальдмеер. Руппи тут же расцвёл, словно забыв о предыдущем горьком разговоре. В самом начале зимы, когда уже выпал снег, Гудрун пропала куда-то на целую неделю. Вернулась тощая, помятая, с выдранными клочьями шерсти, а сейчас уже готовилась принести потомство.
— Чем же мы потом будем кормить это полчище? — задумался Руппи, глядя на неё.
— Пока подрастут, как раз весна и наступит. Раздадим по дворам, кто откажется?
— Тоже верно…
— А принеси-ка ножницы, нужно тебя немножко подстричь!
Зима не проходила, а тянулась белой змеёй с нескончаемым хвостом. Руппи бегал к местному знахарю перебирать травы, заваривать настои, учился делать перевязки и вправлять вывихи, являлся весь в снегу, крепко зажимая в кармане несколько медных монет. Стряхивал с капюшона тающие на лету снежинки, приглаживал мокрые волосы, жмурился от тепла. В такие моменты Кальдмеер представлял себе, что они оба никогда не знали никакого моря, а всю жизнь прожили на старой мельнице. Что этот юноша — на самом деле его сын. От таких мыслей становилось больно, но это была хорошая боль, похожая на печаль.
Вскоре он и сам стал верить в то, что переживёт зиму.
Хотя до моря было далеко, Кальдмеер всё равно слышал его, совсем как много лет назад, во времена беспутной и упрямой юности, а белая равнина за окном иногда спросонок казалась ему замёрзшим морем, где среди льдин застрял заплутавший корабль.
Но никакого корабля не было. Была старая, проскрипевшая всё лето ветряная мельница, не было и моря, а просто поле, где под снегом дремали в земле зёрна ржи. Да и Руппи, несмотря на подходящий возраст, вовсе не был беспутен, хотя упрямства ему, как обычно, было не занимать…
— Может быть, это не море, — сказал он однажды, сдвигая брови к переносице и пытаясь разглядеть, что написано в книге, которую пытался читать при слабом свете очага. — Бывает такая вещь, как слуховые галлюцинации…
— Тебе виднее, — сказал Кальдмеер, не показывая, что обиделся. Нечего мальчику знать, что он стал стар и сентиментален. Впрочем, рано или поздно он поймёт.
— Мне этого, наверное, никогда не понять, — добавил Руппи, как будто читая его мысли. — Того, что вы рассказываете.
Ему тоже было немного обидно: он открывал для себя все моряцкие приметы и суеверия, о которых ему запоздало рассказывал Кальдмеер, но не понимал их. А ещё он никак не мог научиться говорить ему «ты», хотя и понимал, что к отцу на «вы» обращаться нельзя: любой, кто их услышит, может что-то заподозрить.
— У каждого своя дорога, — примиряюще сказал Олаф, поглаживая Гудрун. — Кажется, и ты свою выбрал?
— Выбрал… — ладонь Руппи, по-прежнему покрытая мозолями и царапинами, легла поверх открытой страницы. — Не пожалею ли? Впрочем, нечего жалеть! — Он упрямо тряхнул головой, отросшая чёлка полезла в глаза. Кальдмееру нечего было ответить. Пути назад уже не было. Единственное, о чём он мечтал, так это дожить до весны.
— Когда я умру… — начал он, глядя в огонь очага, где кипел котелок с мучной похлёбкой. — Когда я умру…
Руппи вскинулся, гневно сверкая глазами, но, к счастью, смолчал. Значит, повзрослел, если не стал бурно протестовать.
— Наконец-то ты понял, что это однажды случится. Так вот, когда я умру, похорони меня и уходи, если захочешь. Одному тебе здесь делать нечего, а с тем, чему ты научился…
Мальчишка дёрнул плечом, в уголках губ залегли жёсткие складки.
— Значит, я похороню вас и уйду, да? А могила единственного близкого мне человека порастёт бурьяном и сравняется с землёй, так, что ли?
— Хотел бы я, чтобы у меня вовсе не было могилы, — задумчиво промолвил Кальдмеер. Гудрун под его рукой повернулась, подставляя пузатый бок. — Чтобы обо мне осталась только память. Но мне нет прощения, и таких похорон я не достоин…
— Опять? — лицо Руппи стало страдальческим. — Я уже много раз говорил…
— Ты хотел меня утешить. А мне не нужно утешения. Я знаю, что каждый получает только то, что заслужил.
— И что же вы заслужили?
— Не будем об этом, — попросил Кальдмеер и потёр ноющий висок. — Знаешь, мне иногда кажется, что то, что мы здесь застряли, это тоже… часть наказания. Никогда больше не увидеть моря.
— Настанет весна — пойдём к морю, — сурово сказал Руппи. — Будем жить на берегу и рыбачить. Тогда свои… галлюцинации будете слушать наяву.
Кальдмеер ничего ему не ответил. Гудрун тяжело поднялась и, едва не волоча брюхо по дощатому полу, направилась к миске.
— Скоро потренируешь свои умения на кошке, — заметил Кальдмеер. Руппи тут же расцвёл, словно забыв о предыдущем горьком разговоре. В самом начале зимы, когда уже выпал снег, Гудрун пропала куда-то на целую неделю. Вернулась тощая, помятая, с выдранными клочьями шерсти, а сейчас уже готовилась принести потомство.
— Чем же мы потом будем кормить это полчище? — задумался Руппи, глядя на неё.
— Пока подрастут, как раз весна и наступит. Раздадим по дворам, кто откажется?
— Тоже верно…
— А принеси-ка ножницы, нужно тебя немножко подстричь!
Зима не проходила, а тянулась белой змеёй с нескончаемым хвостом. Руппи бегал к местному знахарю перебирать травы, заваривать настои, учился делать перевязки и вправлять вывихи, являлся весь в снегу, крепко зажимая в кармане несколько медных монет. Стряхивал с капюшона тающие на лету снежинки, приглаживал мокрые волосы, жмурился от тепла. В такие моменты Кальдмеер представлял себе, что они оба никогда не знали никакого моря, а всю жизнь прожили на старой мельнице. Что этот юноша — на самом деле его сын. От таких мыслей становилось больно, но это была хорошая боль, похожая на печаль.
Вскоре он и сам стал верить в то, что переживёт зиму.
Страница 1 из 2
