Зима

Холодными ночами, когда к утру стены их комнатки покрывались инеем, он слушал дыхание Руппи и всем своим существом жаждал прихода весны. Всё повторялось, его опять тянуло к морю, только теперь во сто крат сильнее, чем тогда. Море без спросу катилось в его сны, переваливалось тяжёлыми волнами, брызгалось пеной и звало, звало… Кальдмеер понимал во сне, что за всю жизнь так и не узнал море, не догадался, что это один большой зверь и одновременно не зверь, а что-то другое. Во сне он был близок к разгадке, но она каждый раз ускользала. Олаф часто просил прощения и просыпался со слезами на глазах, потому что море давно его простило и убаюкало тех, в чьей смерти он был виноват. После таких снов он бывал рассеян, то и дело принимаясь гадать, то ли сам себе придумал эти странные бессловесные разговоры, то ли море в самом деле любит ему сниться. Могло ли так оказаться, что он в самом деле уже ни в чём не был виноват? Ведь смерть тысяч людей была необратима, и что покой на морском дне перед долгой человеческой жизнью, которой он их лишил?

Руппи замечал его задумчивость и пытался отвлечь, а Кальдмеер чувствовал, как его собственная жизнь идёт к закату. Никак нельзя было остановить момент, и время шло, а он тратил его на какие-то пустяки: посмотреть на котят Гудрун, постоять у окна, проследить, чтобы не убежала похлёбка, в которой сейчас для разнообразия попадалось несколько кусочков мяса. Он понимал, что безнадёжно опоздал, но не мог вспомнить, куда, и не мог не завидовать тому, у кого этого времени было ещё много. Потом он злился на себя за эту зависть и однажды признался во всём.

— Я понимаю, — сказал Руппи, молча выслушав. — Но ничего не могу сказать.

Он и в самом деле повзрослел, и Кальдмееру стало чуть легче на душе. Без него мальчишка не пропадёт. Хотя какой он уже мальчишка…

Спустя некоторое время он проклял себя за малодушие, ведь теперь это Руппи терзался чувством вины и бессилием.

Близилась весна, котята подросли и целый день играли или спали, а Гудрун таскала им полевых мышей. В деревне был голод, но охотиться в лесу простолюдинам запрещалось. Когда Руппи узнал об этом, с его лица долго не сходило выражение изумления и обиды. Потом он объяснил селянам свой план, и после нескольких попыток им удалось поднять в лесу медведя. Разбуженный зверь в ярости погнался за Руппи, который оседлал лучшую в деревне лошадь… Так что формально никакой охоты не было, да и лес остался позади — медведь был убит почти у околицы.

Об одном они никогда не говорили, но Руппи не выдержал первым.

— Мне кажется, он нас так просто не оставит, — сказал он однажды, глядя в окошко, за которым виднелось иссиня-чёрное небо с колючими точками звёзд. Звёзды некстати напоминали про жемчуг.

— Мы для него были развлечением, — добавил Руппи с горечью.

— Не суди никого из тех, кто остался в прошлом, — посоветовал Кальдмеер. — У него были свои причины.

Над миром живых висела луна, освещая дороги и мёртвым. По полю от мельницы тянулась узкая тропинка, укрытые снегом холмы напоминали замёрзшие на лету валы волн. Тихо шумело море, уверенное, простившее и принявшее. Оно готово было выслушать рассказ о любых бедах, и сильнее его зова не было ничего.

Интересно, как объяснить это продрогшему всаднику, который остановился на гребне холма?