Самый худший пациент

Как было прекрасно видно в окно — полицейский действительно пошёл на улицу, где прислонился к дверям машины, явно намереваясь во что бы то ни стало дождаться непутёвого коллегу.

Оценив грозный взгляд вернувшегося к своей работе Кальдмеера, Ротгер быстро приглушил смех и благоразумно молчал до самого ухода, лишь изредка с досадой косясь в окно.

— А у вас тут, случайно, нет чёрного хода? — почти беспечно поинтересовался он на прощание. Почти — потому что Олаф видел, что здоровой рукой Вальдес неловко комкает остатки своей изрезанной и перепачканной кровью рубашки.

— Есть, — сложив руки на груди, усмехнулся Кальдмеер, — но вам придётся выйти через парадный. Нехорошо убегать от полиции.

— Вы безжалостны, доктор! — сокрушённо покачал головой Вальдес, открывая дверь.

— Вальдес.

— Да?

— Постоянно нарываться на неприятности — не единственный способ весело провести время.

— Да. Я знаю. До свидания, доктор.

Прошла ещё неделя, прежде чем Олаф снова встретил своего беспокойного пациента, долгое отсутствие которого уже начинало немного беспокоить: перевязки следовало делать каждый день. Но когда Вальдес не явился ни на третий день, ни на четвёртый, доктор успокоил себя мыслью, что тот, должно быть, переборол свою неприязнь к клинике — сам или с помощью коллег. Поэтому, идя тем утром на работу, Кальдмеер никак не ожидал, что вновь столкнётся с Ротгером в том же самом месте, где они когда-то встретились впервые. И вновь, как и в первый раз, столкнулись они в самом буквальном смысле этого слова: Вальдес на всех парах вылетел из ворот той самой элитной частной клиники и, почему-то ничего не замечая перед собой, врезался в Олафа, ухитрившись споткнуться практически на ровном месте. К счастью, в этот раз дело было летом, так что дополнительного ускорителя в виде льда на дороге не было, и Кальдмеер ухитрился поймать своё персональное проклятье за руку, уберегая от падения и, возможно, повторного перелома. Но, к сожалению, схватиться — и схватиться крепко, иначе как удержать почти на весу взрослого мужчину далеко не хрупкой комплекции? — он умудрился как раз за ту руку, на которую всего неделю назад накладывал швы. К чести Вальдеса, надо отметить, что единственным звуком, ознаменовавшим, что ему больно, стало резкое шипение сквозь плотно стиснутые зубы. Вкупе с общим взъерошенным видом это придавало образу полицейского окончательное сходство с уличным котом. Которое Олаф непременно заметил бы, если бы мгновением ранее не заметил кое-что другое: как только Ротгер обрёл равновесие, доктор осторожно разжал ладонь, отпуская повреждённое предплечье, и понял, что ладонь стала липкой. Красной и липкой. Совсем как рукав рубашки Вальдеса.

— О, здравствуйте, доктор! — Ротгер перестал шипеть и снова улыбался, даже почти не морщился, когда пытался незаметно поправить явно сползшую повязку прямо через одежду. — А я вот как раз завтра собирался к вам на перевязку.

— Перевязку надо было делать гораздо раньше. К тому же я завтра не работаю, — Кальдмеер не мог припомнить, чтобы Вальдес когда-то прежде забывал или путал его расписание. И это почему-то тревожило, хотя мысль, на мгновение пришедшая в голову, не успела пока сформироваться до конца.

— В самом деле? — Ротгер выглядел и впрямь растерянным. Из-под рукава его рубашки тоненькой струйкой полилась кровь, стекая вниз по ладони и срываясь с пальцев яркими каплями.

— Я должен извиниться, кажется, по моей вине у вас разошлись швы.

— А, вы об этом? — Вальдес поднял руку к самому лицу, словно только теперь обратил внимание на то, что с ней не всё в порядке. — Нет, что вы. Она всю неделю так кровоточит, всё нормально, вы здесь ни при чём.

Но это не было нормально. Зато это всё объясняло. В голове Олафа появился последний кусочек паззла, и головоломка с негромким обречённым щелчком наконец сложилась.

Кальдмеер не был специалистом в этой области медицины, но теперь ему казалось, что он должен был сложить симптомы вместе гораздо раньше: сниженный иммунитет, хроническая усталость, ухудшение памяти, плохая свёртываемость крови… А тошнота и рвота были стандартными побочными эффектами от лекарства. К тому же теперь появилось объяснение стремлению Вальдеса нарываться на неприятности — хотя Олаф и не одобрял такого поведения, но для людей вроде Ротгера оно было довольно типичной реакцией на подобную ситуацию. И постоянное одёргивание Вальдесом самого себя, как только их общение становилось слишком дружеским, тоже было, наверное, объяснимо: в тяжёлые периоды жизни людям нужны рядом надёжные и проверенные друзья, а не едва знакомые врачи из приглянувшихся травмпунктов (причины странной вальдесовой любви к травмпункту всё ещё требовали уточнений). Должно быть, это их общение всегда было куда больше нужно Кальдмееру, все старые знакомства которого остались в Дриксен, а новые как-то не спешили заводиться, чем весьма далёкому от одиночества Вальдесу.