Фандом: Гарри Поттер. Все мы знаем Поттера, как спасителя магического мира и героя-одиночку. Но почему-то напрочь забываем о том, что он, в первую очередь, подросток со своими переживаниями и желаниями. Что, если совершенно внезапно одним из таких вот его желаний стала лучшая подруга? И сможет ли подростковая похоть, порожденная разбушевавшимися гормонами, перерасти в нечто большее?
Добавить в моё избранное
404 мин, 12 сек 15697
И несмотря на отсутствие опыта, она отлично осознавала происходящее: Гарри Поттер хотел ее. И для этого достаточно было робких объятий. И голова тут же наполнилась лихорадочными мыслями.
О, черт… И что это? То есть, что сейчас произойдет? Что с этим делать? Это ведь неправильно, верно?
Гермиону накрыла паника: вполне нормальное состояние, учитывая сложившуюся ситуацию. И в виски застучала одна-единственная мысль: нужно бежать. Потому что у нее не хватит сил и смелости разобраться с этим. Да, она струсила, но, в конце концов, она впервые в жизни столкнулась с ситуацией, когда ей в бедро утыкается возбужденный мужской член. И тот факт, что этот член принадлежит человеку, которого она много лет воспринимала почти как брата, никак не облегчал ситуацию.
Она уже собиралась, правда собиралась отскочить к спасительной двери, но почему-то медлила. Что-то удерживало ее, что-то, непривычно сдавливающее низ живота, сжимающее и заставляющее едва уловимо пульсировать промежность. Что-то, вызывающее настойчивое желание плотнее свести бедра, чтобы унять это непонятное постыдное напряжение.
Если бы Гермиона была чуть более опытной, она легко узнала бы возбуждение, но ее рациональный мозг из последних сил отвергал этот вариант. Даже когда Гарри зажмурился, а потом резко шагнул к ней и опустил свои губы, оказавшиеся почти до боли горячими, на ее, Гермиона не приняла растекающееся по телу ощущение. В голове продолжала истерить мысль: «Еще можно всё исправить! Нужно всё исправить!», когда сильные руки припечатали ее к стене, а губы продолжили сжигать ее заживо.
В голове все еще трепыхалась слабеющая с каждой секундой мысль о том, что нужно бежать, а губы сбивчиво шептали, как же все это неправильно, однако Гермиона явственно ощущала, что сдается под натиском Гарри. Вот он снова вдавился в нее членом, уже не скрывая своего желания. Эта решительность пугала, а резкие поцелуи вызывали головокружение. Никаких бабочек в животе, нет, это больше походило на серию микроскопических взрывов, отдающихся в промежность. А невыносимее всего было ощущение вязкой влажности между ног. Трусы Гермионы насквозь промокли, и она не способна была это контролировать.
Раньше ей казалось, что все эти животные порывы — точно не про нее. Гермиона просто не представляла, что означает «терять контроль над собой». Она полагала, что на такое способны лишь слабые духом люди. Но здесь дело было в другом. Сейчас она теряла контроль почти осознанно. Она упустила тот момент, когда ее руки перестали отталкивать Гарри, а ее рот призывно открылся для его требовательного языка. Но это произошло, и хотя голос разума все еще хрипел в ушах, она не желала его слушать, позволяя Гарри целовать себя.
Она немного пришла в себя лишь в тот момент, когда сильные пальцы скользнули под юбку. Почти уснувший было страх снова встрепенулся внутри, роняя сбивчивые мысли:
О, нет! Он не должен! Ему нельзя… Я не готова!
Впрочем, была и еще одна, немного чуждая: «Он узнает, как там мокро!» Эта мысль была самой стыдной. А еще она заводила. До одурения. И что-то подсказывало: если Гарри обнаружит это, он уже не остановится. Собрав остатки воли в кулак, Гермиона прошептала:
— Гарри, нет, пожалуйста!
— Я не сделаю тебе больно, Гермиона. Просто дай… дай мне почувствовать тебя!
Почувствовать. Не «трахнуть», не «облапать», не «грязно залезть тебе в трусы». Почувствовать. Всего лишь слово, но оно сделало свое дело — Гермионе нестерпимо захотелось подарить ему такую возможность. Ведь это Гарри и он обещал не делать ей больно. И то, как его пальцы скользнули под влажную ткань трусов, не было больно. Это было невыносимо, потому что впервые в своей жизни Гермиона ощутила неповторимые электрические разряды вожделения, прокатывающиеся по телу. Впервые она ощутила совершенно неясное ей желание насадиться на эти пальцы, ласкающие ее, и ощутить их внутри себя. А еще ей хотелось стонать. Это было за гранью ее понимания, просто в тот момент, когда Гарри надавил на особенно чувствительную точку, Гермионе захотелось откинуться на стену, грязно тереться об руку, вытворяющую с ней что-то невообразимое, и стонать. В голос. Собственно, это она и сделала, чувствуя, как через горло ее покидает малая часть напряжения, сосредоточенного между ног.
Правда страх тоже не сдавался: он напомнил ей о боли, которую Гарри обещал ей не причинять, но можно ли было доверять ему в таком состоянии? Ослабевшими руками Гермиона сжала плечи навалившегося на нее Поттера. Она разрывалась между «О, боже мой, умоляю, не останавливайся!» и«Прекрати это, пока оно не уничтожило всё. Не уничтожило нас»… Потому что в прояснившемся сознании вдруг четко вспыхнуло понимание: больше всего на свете она не хочет, чтобы всё, что было между ними, оборвалось вот на этом моменте. Липком, одурманивающем, лишающем самоконтроля моменте.
Гарри остановился. Его расширившиеся из-за полутьмы и похоти зрачки напоминали тлеющие угли, но он остановился.
О, черт… И что это? То есть, что сейчас произойдет? Что с этим делать? Это ведь неправильно, верно?
Гермиону накрыла паника: вполне нормальное состояние, учитывая сложившуюся ситуацию. И в виски застучала одна-единственная мысль: нужно бежать. Потому что у нее не хватит сил и смелости разобраться с этим. Да, она струсила, но, в конце концов, она впервые в жизни столкнулась с ситуацией, когда ей в бедро утыкается возбужденный мужской член. И тот факт, что этот член принадлежит человеку, которого она много лет воспринимала почти как брата, никак не облегчал ситуацию.
Она уже собиралась, правда собиралась отскочить к спасительной двери, но почему-то медлила. Что-то удерживало ее, что-то, непривычно сдавливающее низ живота, сжимающее и заставляющее едва уловимо пульсировать промежность. Что-то, вызывающее настойчивое желание плотнее свести бедра, чтобы унять это непонятное постыдное напряжение.
Если бы Гермиона была чуть более опытной, она легко узнала бы возбуждение, но ее рациональный мозг из последних сил отвергал этот вариант. Даже когда Гарри зажмурился, а потом резко шагнул к ней и опустил свои губы, оказавшиеся почти до боли горячими, на ее, Гермиона не приняла растекающееся по телу ощущение. В голове продолжала истерить мысль: «Еще можно всё исправить! Нужно всё исправить!», когда сильные руки припечатали ее к стене, а губы продолжили сжигать ее заживо.
В голове все еще трепыхалась слабеющая с каждой секундой мысль о том, что нужно бежать, а губы сбивчиво шептали, как же все это неправильно, однако Гермиона явственно ощущала, что сдается под натиском Гарри. Вот он снова вдавился в нее членом, уже не скрывая своего желания. Эта решительность пугала, а резкие поцелуи вызывали головокружение. Никаких бабочек в животе, нет, это больше походило на серию микроскопических взрывов, отдающихся в промежность. А невыносимее всего было ощущение вязкой влажности между ног. Трусы Гермионы насквозь промокли, и она не способна была это контролировать.
Раньше ей казалось, что все эти животные порывы — точно не про нее. Гермиона просто не представляла, что означает «терять контроль над собой». Она полагала, что на такое способны лишь слабые духом люди. Но здесь дело было в другом. Сейчас она теряла контроль почти осознанно. Она упустила тот момент, когда ее руки перестали отталкивать Гарри, а ее рот призывно открылся для его требовательного языка. Но это произошло, и хотя голос разума все еще хрипел в ушах, она не желала его слушать, позволяя Гарри целовать себя.
Она немного пришла в себя лишь в тот момент, когда сильные пальцы скользнули под юбку. Почти уснувший было страх снова встрепенулся внутри, роняя сбивчивые мысли:
О, нет! Он не должен! Ему нельзя… Я не готова!
Впрочем, была и еще одна, немного чуждая: «Он узнает, как там мокро!» Эта мысль была самой стыдной. А еще она заводила. До одурения. И что-то подсказывало: если Гарри обнаружит это, он уже не остановится. Собрав остатки воли в кулак, Гермиона прошептала:
— Гарри, нет, пожалуйста!
— Я не сделаю тебе больно, Гермиона. Просто дай… дай мне почувствовать тебя!
Почувствовать. Не «трахнуть», не «облапать», не «грязно залезть тебе в трусы». Почувствовать. Всего лишь слово, но оно сделало свое дело — Гермионе нестерпимо захотелось подарить ему такую возможность. Ведь это Гарри и он обещал не делать ей больно. И то, как его пальцы скользнули под влажную ткань трусов, не было больно. Это было невыносимо, потому что впервые в своей жизни Гермиона ощутила неповторимые электрические разряды вожделения, прокатывающиеся по телу. Впервые она ощутила совершенно неясное ей желание насадиться на эти пальцы, ласкающие ее, и ощутить их внутри себя. А еще ей хотелось стонать. Это было за гранью ее понимания, просто в тот момент, когда Гарри надавил на особенно чувствительную точку, Гермионе захотелось откинуться на стену, грязно тереться об руку, вытворяющую с ней что-то невообразимое, и стонать. В голос. Собственно, это она и сделала, чувствуя, как через горло ее покидает малая часть напряжения, сосредоточенного между ног.
Правда страх тоже не сдавался: он напомнил ей о боли, которую Гарри обещал ей не причинять, но можно ли было доверять ему в таком состоянии? Ослабевшими руками Гермиона сжала плечи навалившегося на нее Поттера. Она разрывалась между «О, боже мой, умоляю, не останавливайся!» и«Прекрати это, пока оно не уничтожило всё. Не уничтожило нас»… Потому что в прояснившемся сознании вдруг четко вспыхнуло понимание: больше всего на свете она не хочет, чтобы всё, что было между ними, оборвалось вот на этом моменте. Липком, одурманивающем, лишающем самоконтроля моменте.
Гарри остановился. Его расширившиеся из-за полутьмы и похоти зрачки напоминали тлеющие угли, но он остановился.
Страница 108 из 112
