Вода

Альмейда вспомнил про пленников только на третий день после победы. Кальдмеер и фок Фельсенбург, щедрой рукой Луиджи подаренные Вальдесу, его, конечно, волновали больше, но, насколько он знал Бешеного, к принадлежащему ему по праву он относился весьма ревниво и не следовало смущать его внезапными визитами. Под рукой был другой пленник, неприятный, но зато свой. И от него тоже можно было узнать много интересного, буде он соизволит разговаривать.

Ему уже доложили, что из всех троих Бермессеру не повезло больше всех, и насколько — Альмейда хотел оценить сам.

Был поздний вечер, когда он добрался до дома, размышляя, что для визита это самое удобное время, и предвкушая встречу. Ступени ведущей на второй этаж лестницы заворчали под его ногами. Альмейда знал, что скажет, знал, что испуг врага ему понравится, но не был готов обнаружить Бермессера без сознания. Тихий и словно опасающийся чего-то лекарь встал за плечом серой тенью. Альмейда деловито окидывал взглядом вытянувшееся на постели тело.

— Что с ним? — спросил он, присел на услужливо подставленный стул и поймал себя на том, что досадует. Ещё не всё перегорело, ещё осталась злость и казалось, что сражение всё никак не кончится, а значит, нужно…

Он оборвал свои мысли, которые принимали оборот, никак не позволительный благородному дворянину.

— Господин Бермессер был ранен в грудь и в бедро, — прошелестел лекарь, стараясь держаться подальше. — Пулю из груди я извлёк, по счастью, она не задела важных органов, только сломала ребро. Рана в бедро была нанесена шпагой и сейчас воспалена в крайней степени…

Альмейда молчал, щурился, смотрел на белый, словно из гипса слепленный профиль врага, слушал хриплое прерывистое дыхание. Вот, значит, как. Храбрый и непобедимый Олаф отделался ударом по голове, и то, говорят, случайным, не Фельсенбург же его бил, чтобы уволочь сдаваться? А записной трус умирает от ран, благородно полученных при абордаже «Верной звезды». Странно, что он не спрятался в трюме при первых признаках опасности; впрочем, как знать, может, из трюма его как раз и доставали…

Лекарь попятился, и Альмейда, спохватившись, убрал с лица злобный оскал. Он понимал, что не уйдёт из этой комнаты, пока не получит внятных ответов на вопрос, почему всё вышло не так, как он ожидал. Непредсказуемый враг — это опасно, даже когда он лежит в беспамятстве.

— Скажите, любезнейший, он приходил в сознание? — поинтересовался Альмейда как можно более вежливо, прекрасно зная, что незнакомые люди имеют особенность его бояться.

— Несколько раз, господин Первый адмирал, — проблеял лекарь. — Однако я давал ему маковую настойку, чтобы облегчить его страдания…

— Вот как? — оборвал его Альмейда. — И скоро, по-вашему, он снова очнётся?

Лекарь замялся.

— Я спрашиваю это потому, что мне нужно задать господину Бермессеру вопрос государственной важности, — с угрозой произнёс Альмейда. Тон подействовал.

— Не позже, чем через три-четыре часа, — с уверенностью ответил лекарь. — Точнее сказать не могу, он слишком измучен…

— В таком случае я останусь здесь, чтобы не пропустить момент, — решил Альмейда. — Вы можете быть свободны, я позову вас, когда понадобится.

— Но… — с робостью начал лекарь и продолжил смелее: — Я должен быть рядом на случай, если… ему станет хуже. И, как изволите видеть, я оборачиваю его мокрыми простынями, чтобы сбить жар, и…

— Ступайте, — непреклонно приказал Альмейда. Он не видел беды в том, что Бермессер немного помучается от лихорадки.

Поклонившись, лекарь исчез за дверью. Во взгляде, который он бросил на Альмейду, было осуждение, но тот не обратил на это ни малейшего внимания.

Он спокойно сел на стул верхом, подпёр подбородок рукой и принялся ждать.

На столике у изголовья постели стоял шандал с четырьмя свечами, и лицо Бермессера было хорошо освещено. Альмейда в последний раз встречался с вице-адмиралом лет пять назад, и с уверенностью мог сказать, что враг изменился — то ли возраст, то ли нынешние раны давали о себе знать. Постепенно он рассмотрел его, запоминая малейшие детали: грязные спутанные волосы, пробивающаяся на впалых щеках щетина, худые руки с изредка вздрагивающими во сне пальцами. Влажная простыня очерчивала контуры обнажённого тела, под ней темнели повязки. Перед Альмейдой была картина боли, болезни и бессилия, и он позволил себе втайне порадоваться ей.

Свечи догорели до половины, когда дыхание Бермессера изменилось, и Альмейда насторожился, как почуявший добычу зверь. Он ждал, пока дрогнут покрасневшие веки и по взгляду он сумеет хоть что-то понять. Взгляд — это было первое, что ему было надо. В первые секунды становится понятно многое. А слова уже потом.

Запавшие глаза оказались в тени и выглядели тёмными, хотя Альмейда знал, что они серые, как у большинства северян. Он разглядел больной блеск и непонимание, и придвинулся поближе.