Вода

С трудом Бермессер повернул голову на звук, и Альмейда с удовлетворением уловил зарождающийся страх. Он улыбнулся — так, чтобы это не было похоже на улыбку, — и осведомился:

— Как ваше самочувствие, господин вице-адмирал?

Бермессер снова прикрыл глаза, как будто пытался спастись, и прошептал длинную фразу на дриксен, которая, судя по интонации, оборвалась на середине. У врага не было сил говорить, а значит, он будет слушать.

— Я полагаю, — продолжал Альмейда, — что вы захотите поделиться со мной подробностями вашего последнего боя. Как вам, наверное, уже любезно сообщил господин лекарь, весь ваш флот погиб или взят в плен…

Он был уверен, что на лице у него ничего не отразилось, но сердце радостно ёкнуло: Бермессер не знал. Лекаришка наверняка берёг его от ужасных новостей, опасаясь ухудшения.

— Никто не… спасся? — прохрипел Бермессер, пытаясь приподняться на подушках. Ему это не удалось, а помогать Альмейда не собирался.

— В такую бурю? Разумеется, нет, — равнодушно ответил он. — От Западного флота остались щепки, да корабли, которые теперь станут нашими.

Бермессер рухнул обратно и, запрокинув голову, попытался сглотнуть, кадык дёрнулся под кожей, и, глядя на то, как измученный пленник тщетно пытается облизать сухие губы, Альмейда догадался, что он, должно быть, хочет пить.

— Как вы попали в плен? — мягко поинтересовался он.

Бермессер мотнул головой:

— Я… должен отвечать… сейчас?

— Сейчас. Потом, боюсь, у вас такой возможности не будет.

Альмейда знал, что и зачем говорит, взвешивал каждое слово, и вот теперь в его душе поднималась тёмная, нехорошая радость. У Бермессера ещё оставались силы на страх, да и как же им не быть, если он и в самом деле такой трус, как про него рассказывают? Он должен был знать, что пленников высокого ранга обменивают или дают возможность выкупить, а ещё — что Первый адмирал руководствуется только теми законами, которые ему удобны.

Однако Бермессер быстро смог погасить страх, и он исчез из его глаз так же быстро, как появился, уступив место равнодушию, скорее всего, деланному.

— Я был взят в плен при абордаже «Верной звезды», — прохрипел он. — И тогда же был ранен. Я не знаю, кто это сделал.

— А что вы делали в этот момент? — как бы невзначай поинтересовался Альмейда, и равнодушие сменилось злостью:

— Я защищал свой корабль, господин Первый адмирал! Защищал так же, как, думаю, на моём месте… — голос сорвался, но Альмейда уже знал, что Бермессер понял, что его подозревают в трусости.

Повисло молчание. Альмейда думал, что бы ещё сказать, чтобы расшевелить и ещё немного помучить, Бермессер глубоко дышал, прикрыв глаза. По всей видимости, его мутило. Хотелось надеяться, не от присутствия Альмейды.

Как ни странно, он нарушил молчание первым:

— Вы не знаете, что случилось с фок Хоссом? — поинтересовался он глухим шёпотом.

Альмейда чуть растянул паузу, делая вид, что припоминает.

— Фок Хосс? — переспросил он безразлично. — Ах да, мне говорили, что он был убит при захвате корабля. Отчего же вас заинтересовал именно он, а не, например, Кальдмеер?

Бермессер сжал побелевшие губы, потом едва слышно вытолкнул из себя:

— Он меня… прикрыл… — и, чуть помолчав, всё же снова приоткрыл глаза, которые, как понял Альмейда, болели от света. — Вы не могли бы…

— Что?

Взгляд стал оценивающим; казалось, Бермессер борется с собой и знает, что проигрывает. Альмейда терпеливо ждал, догадываясь, чего он хочет.

— Вы не могли бы… я правильно понимаю, что вы отослали лекаря? Вы не могли бы… дать мне немного воды?

Альмейда готов был поклясться, что скулы врага слегка порозовели от стыда. Он сам подох бы от жажды, но не попросил бы, а что взять с труса и тряпки, который поступил как мужчина только потому, что был поставлен в обстоятельства, которые требовали сражаться?

Альмейда обернулся к столу, на котором лекарь разложил свои вещи; среди пузырьков и флаконов там возвышался высокий хрустальный графин, в боках которого красиво отражался свет свечей. Поднявшись, Альмейда не спеша подошёл к столу, вытащил притулившийся за флаконами стакан и налил его до краёв. Когда он обернулся, то поразился тому, какая яростная жажда стояла в глазах Бермессера, который, запрокинув голову, чтобы было лучше видно, смотрел на переливающуюся в стакане воду. Зная, что лекари часто смешивают с водой всякие снадобья, Альмейда поднёс стакан к губам и отпил небольшой глоток, чтобы убедиться в том, что это действительно вода. Он решил, что умирать Бермессеру пока ещё рано, а значит, следует проявить акт милосердия, как говорится у эсператистов, и…

Он шагнул к постели, ещё не понимая, что сделал.

Бермессер лежал, отвернувшись, закусив губы и зажмурившись, дыша как-то судорожно, как будто сдерживая рыдания.