Фандом: Гарри Поттер. Ты как-то рассказывала мне о Боге. Ты говорила, что он у магглов, как у нас Мерлин. И что он находится на небесах, а всех грешников отправляет в ад на вечные муки.
Добавить в моё избранное
29 мин, 26 сек 7460
Я не знаю, что толкнуло тебя в день их смерти прийти ко мне, но подозреваю, что всему виной было отчаяние. Или то, что я мог тебя понять, в какой-то мере.
Не то чтобы я хотел разгребать твои душевные завалы (и как у тебя их накопилось столько?), но ты пошла за мной, пусть и неосознанно, фактически на смерть. Так что я чувствовал себя обязанным тебе.
— Ты же понимаешь, что этим, — демонстративно указываю тебе на сахарницу, — их не воскресить?
У тебя от усилия побелели костяшки пальцев. Старинная чашка из любимого сервиза моей матери грозилась лопнуть прямо в твоих руках, исполосовав те в кровь. Я подумал о том, как красиво будет выглядеть алая жидкость на твоей молочной коже и белоснежном фарфоре; о том, чтобы взять твои руки в свои и сжать, доведя начатое до конца.
(Это снова мэнор, он сводит меня с ума. Не представляю, как он влияет на тебя.)
— Замолчи, — ты все же отставила чашку от себя и видение исчезло. — Замолчи, Малфой, не то Богом клянусь…
— Богом? — я только хмыкнул. Ты как-то рассказывала мне о Боге. Ты говорила, что он у магглов как у нас Мерлин. И что он находится на небесах, а всех грешников отправляет в ад на вечные муки. При этом сила его всепрощения безгранична и, чтобы вымолить у него благословение, нужно идти в храм и молиться. Я спросил, для чего эти храмы и почему нельзя просто сказать ему все, что думаешь. Но ты сказала, что нас всех много, и он может не услышать.
— Богом, Грейнджер? Серьезно? Невидимым мужиком, который сидит непонятно где, и никто не может доказать его существование? Ты этим собралась мне клясться?
— Это всего лишь фигура речи, не…
— Он отвечает?
— Что? — ты в замешательстве, чего я и добивался. — Нет, но считается, что он всем воздает по заслугам. Так что…
— Когда? — я снова не даю тебе шанса сбиться с выбранного мной курса. — В течение какого времени им воздается?
— Откуда мне знать, — передергиваешь плечами и отпиваешь чай. — Рано или поздно, но все возвращается.
— И ты готова ждать?
— Чего ждать? О чем ты, Малфой?
— Ждать, когда этот твой Бог спустится с небес и пошлет на Пожирателей, убивших твоих родителей, чертово проклятие. Когда этот твой Бог соизволит услышать, как ты каждую ночь беззвучно сотрясаешься в душащих тебя рыданиях, думая, что я уже сплю. Когда этот твой вездесущий, всеобъемлющий, непревзойденный Бог обратит внимание на что-то кроме своего золотого нимба, Салазар гиппогрифу в зад!
Я знаю, что жесток, Грейнджер, но тебя нужно спровоцировать, иначе ты так и будешь тлеть в болоте невыраженных эмоций, пожирающих тебя изнутри.
— Заткнись, Малфой, ты, мерзкий, вонючий…
— Кто, Грейнджер, кто? Мерзкий пожиратель смерти? Вонючий лизоблюд? Чертов ублюдок? Конченый трус? Что нового ты можешь мне сказать, чего не сказала ранее? Что?
— Ты не понимаешь! — слезы на глазах — уже хороший признак. — Не понимаешь! Потому что…
— «Потому что» — что? Не терял родителей? Да? Потому что они не магглы, а Пожиратели? Потому что отец — главный мудак из всех, которых ты только могла знать и, по логике ваших хваленых орденцев, не заслуживает даже палочку в руки брать?
Я не заметил, как сорвался на крик. Ты уже сидишь, вжавшись в резную спинку жутко дорогого стула. Собственно, вся обстановка вокруг была жутко дорогой. Помпезной и претенциозной. Как и мой отец, которого я только что распекал, сидя на его месте за столом.
— Думаю, что не открою тебе тайны, Грейнджер, когда скажу, что тоже его ненавижу. Ненавижу настолько, что сильнее ненавижу только…
«Себя» — хочу сказать, но вовремя прикусываю язык.
— … только то, в каком дерьме мы все оказались. Но вот смерти даже он не заслужил. И, уж тем более, её не заслужила Нарцисса.
Ты всхлипываешь, в попытке сдержать слезы, но продолжаешь сидеть напротив, прожигая меня взглядом.
— Нет, Малфой, не заслужила. Нарцисса — единственная в вашей семье, кто этого, — делаешь обобщающий пасс рукой, — не заслужил. Спешу тебе напомнить, что, в отличие от моих родителей, твой отец вполне осознавал, на что он подписывается. И к чему это может привести. Он виноват в том, что его жизнь прервалась так рано. Он виноват в том, что Нарцисса сейчас плоха. Он виноват в том, что у тебя никогда не было достойной жизни.
Недосказанное «и уже не будет» повисает в воздухе.
— Это не изменяет того факта, что никакие мои действия не оживят его. В том смысле, в котором я бы хотел, — я бью осознанно по больному. — А вот ты, похоже, ничерта не понимаешь. Эти твои три ложки на чашку чая и пирожные, поглощаемые тобой килограммами, словно назло им, словно в отместку, что они умерли и оставили тебя одну — все это дерьмо гиппоргифа, Грейнджер, им похер. Они мертвы! Признай этот факт, осознай и смирись! Начни жить дальше!
— Куда дальше, Малфой?!
Не то чтобы я хотел разгребать твои душевные завалы (и как у тебя их накопилось столько?), но ты пошла за мной, пусть и неосознанно, фактически на смерть. Так что я чувствовал себя обязанным тебе.
— Ты же понимаешь, что этим, — демонстративно указываю тебе на сахарницу, — их не воскресить?
У тебя от усилия побелели костяшки пальцев. Старинная чашка из любимого сервиза моей матери грозилась лопнуть прямо в твоих руках, исполосовав те в кровь. Я подумал о том, как красиво будет выглядеть алая жидкость на твоей молочной коже и белоснежном фарфоре; о том, чтобы взять твои руки в свои и сжать, доведя начатое до конца.
(Это снова мэнор, он сводит меня с ума. Не представляю, как он влияет на тебя.)
— Замолчи, — ты все же отставила чашку от себя и видение исчезло. — Замолчи, Малфой, не то Богом клянусь…
— Богом? — я только хмыкнул. Ты как-то рассказывала мне о Боге. Ты говорила, что он у магглов как у нас Мерлин. И что он находится на небесах, а всех грешников отправляет в ад на вечные муки. При этом сила его всепрощения безгранична и, чтобы вымолить у него благословение, нужно идти в храм и молиться. Я спросил, для чего эти храмы и почему нельзя просто сказать ему все, что думаешь. Но ты сказала, что нас всех много, и он может не услышать.
— Богом, Грейнджер? Серьезно? Невидимым мужиком, который сидит непонятно где, и никто не может доказать его существование? Ты этим собралась мне клясться?
— Это всего лишь фигура речи, не…
— Он отвечает?
— Что? — ты в замешательстве, чего я и добивался. — Нет, но считается, что он всем воздает по заслугам. Так что…
— Когда? — я снова не даю тебе шанса сбиться с выбранного мной курса. — В течение какого времени им воздается?
— Откуда мне знать, — передергиваешь плечами и отпиваешь чай. — Рано или поздно, но все возвращается.
— И ты готова ждать?
— Чего ждать? О чем ты, Малфой?
— Ждать, когда этот твой Бог спустится с небес и пошлет на Пожирателей, убивших твоих родителей, чертово проклятие. Когда этот твой Бог соизволит услышать, как ты каждую ночь беззвучно сотрясаешься в душащих тебя рыданиях, думая, что я уже сплю. Когда этот твой вездесущий, всеобъемлющий, непревзойденный Бог обратит внимание на что-то кроме своего золотого нимба, Салазар гиппогрифу в зад!
Я знаю, что жесток, Грейнджер, но тебя нужно спровоцировать, иначе ты так и будешь тлеть в болоте невыраженных эмоций, пожирающих тебя изнутри.
— Заткнись, Малфой, ты, мерзкий, вонючий…
— Кто, Грейнджер, кто? Мерзкий пожиратель смерти? Вонючий лизоблюд? Чертов ублюдок? Конченый трус? Что нового ты можешь мне сказать, чего не сказала ранее? Что?
— Ты не понимаешь! — слезы на глазах — уже хороший признак. — Не понимаешь! Потому что…
— «Потому что» — что? Не терял родителей? Да? Потому что они не магглы, а Пожиратели? Потому что отец — главный мудак из всех, которых ты только могла знать и, по логике ваших хваленых орденцев, не заслуживает даже палочку в руки брать?
Я не заметил, как сорвался на крик. Ты уже сидишь, вжавшись в резную спинку жутко дорогого стула. Собственно, вся обстановка вокруг была жутко дорогой. Помпезной и претенциозной. Как и мой отец, которого я только что распекал, сидя на его месте за столом.
— Думаю, что не открою тебе тайны, Грейнджер, когда скажу, что тоже его ненавижу. Ненавижу настолько, что сильнее ненавижу только…
«Себя» — хочу сказать, но вовремя прикусываю язык.
— … только то, в каком дерьме мы все оказались. Но вот смерти даже он не заслужил. И, уж тем более, её не заслужила Нарцисса.
Ты всхлипываешь, в попытке сдержать слезы, но продолжаешь сидеть напротив, прожигая меня взглядом.
— Нет, Малфой, не заслужила. Нарцисса — единственная в вашей семье, кто этого, — делаешь обобщающий пасс рукой, — не заслужил. Спешу тебе напомнить, что, в отличие от моих родителей, твой отец вполне осознавал, на что он подписывается. И к чему это может привести. Он виноват в том, что его жизнь прервалась так рано. Он виноват в том, что Нарцисса сейчас плоха. Он виноват в том, что у тебя никогда не было достойной жизни.
Недосказанное «и уже не будет» повисает в воздухе.
— Это не изменяет того факта, что никакие мои действия не оживят его. В том смысле, в котором я бы хотел, — я бью осознанно по больному. — А вот ты, похоже, ничерта не понимаешь. Эти твои три ложки на чашку чая и пирожные, поглощаемые тобой килограммами, словно назло им, словно в отместку, что они умерли и оставили тебя одну — все это дерьмо гиппоргифа, Грейнджер, им похер. Они мертвы! Признай этот факт, осознай и смирись! Начни жить дальше!
— Куда дальше, Малфой?!
Страница 4 из 8
