Фандом: Гарри Поттер. Ты как-то рассказывала мне о Боге. Ты говорила, что он у магглов, как у нас Мерлин. И что он находится на небесах, а всех грешников отправляет в ад на вечные муки.
Добавить в моё избранное
29 мин, 26 сек 7461
К какому дементору дальше? — чашка летит на пол и разбивается. Но нам уже все равно. Мы слишком заняты взаимной истерикой, чтобы отвлекаться. — Ты что, растерял остатки мозгов?! Нет никакого дальше! Нет! И не будет! Ни у тебя, ни у меня, ни у Гарри, ни у семьи Уизли — ни у кого! Мы теряем родных, друзей, соратников, себя, наконец! Малфой, мы теряем себя в этом ужасе и отвратной гари сожженных надежд!
Ты перешла на шепот так резко, что мне понадобилось напрячь слух, чтобы разобрать последующие слова:
— Меня тошнит от одного только вида волшебных палочек, потому что они больше не ассоциируются у меня с чем-то светлым и магическим. Все, что я вспоминаю, при слове «палочка» — это какие смертельные заклятия вылетают из нее на каждом рейде. Или какие заклинания сшивают кожу и останавливают кровотечение. Потому что все, что я чувствую, когда к ней прикасаюсь, — это страх. Страх того, скольких еще я не успею спасти.
Последнее предложение я, кажется, практически додумал, потому что твои губы уже просто шевелились, не издавая ни звука. Ты села на стул, безвольно свесив руки по швам. Черный чай, разлитый по непокрытому скатертью столу, стекал с его края на пол. Капли с оглушающим шумом падали на холодный мрамор пола, а их отголоски, отбиваясь от позолоченной лепнины стен, резонировали с ударами наших сердец.
— Эта чертова война, Грейнджер, — я сделал два вдоха, прежде чем нарушить удручающую тишину, — эта мясорубка, этот ебаный Армагеддон — все, что у нас есть. И пока ты не примешь это, все это, ты не сможешь выжить.
— А, может, я не хочу, — у тебя вырвалось. Я понял это, потому что ты сразу же округлила глаза и прижала пальцы ко рту, в надежде удержать непрошеные слова. Но я услышал. И меня это разозлило.
— Не хочешь? Не хочешь?! — гнев уже застилал мне глаза, а тело начало потряхивать в неконтролируемом припадке бешенства. — Ты не хочешь? Ты, чертова идиотка, безмозглая курица, самовлюбленная кретинка! Ты, выросшая в атмосфере любви и комфорта, сука, считающая, что мир рухнул только потому, что потеряла двух практически чужих людей, которые о тебе даже не помнили! Которым до тебя не было дела! Ты, жалкая маггла, недостойная носить звание волшебницы, забыла? Забыла, что тот же Поттер никогда не знал собственных родителей! Никогда его мать не укладывала шрамоголового спать, напевая колыбельную, никогда его отец не учил очкарика сидеть на метле! Никогда они оба не провожали своего сына на вокзале Кингс-Кросс в Хогвартс!
Легкие горели адским пламенем, во рту пересохло, горло саднило, но я заставил себя перейти на почти что ровный тон:
— Ты должна быть благодарна, редкостная дрянь, за то, что они умерли быстро, не успев ничего понять, и за то, что у тебя есть воспоминания о них. Притом, счастливые.
Что было дальше, я помню плохо. Кажется, ты вскочила и влепила мне пощечину. Судя по тому, как на утро у меня болело лицо, и не одну. А потом наша истерика переместилась в горизонтальное положение, и мы перешли от словесных баталий к баталиям физическим.
Мне нравилось, когда ты была на взводе. Раскрепощенная, дикая, своенравная — такая ты мне больше нравилась. Такую тебя я почти…
Так или иначе, с той памятной ночи ты переместилась в мою комнату и мою постель. И уже никакими боггартами тебя оттуда было не вытравить (хотя я и не пытался, если уж говорить честно).
Мне нравилось просыпаться утром, после короткого глубокого сна и чувствовать, что ты отдавила мне руку. Нравилось смотреть на тебя, сонную, растирая затекшую конечность и чувствовать, как по ней разбегаются мурашки, словно впервые берешь волшебную палочку в руки. Словно впервые ощущаешь ток магии от себя в мир. Это как первый спасительный люмос в четыре года, когда тени деревьев вокруг поместья, падающие на пол в твоей комнате, превращаются в злых духов, пытающихся тебя сожрать. Это как первый оргазм в женщине, а не в кулаке. В теплой, упругой, мягкой женщине, бог весть, почему согласившейся с тобой, пятнадцатилетним, переспать.
(Ладно, может, я немного перебарщиваю в сравнении, но суть ты уловила.)
В общем, мне нравилось просыпаться не одному. Нравилось настолько, что как-то раз я даже позволил предательской мыслишке «а что, если?» закрасться в мозг и немного там погостить.
А что, если мы выживем, оба?
Что будет потом?
Будем ли мы и дальше просыпаться в одной постели?
Не поверишь, но этот факт был единственным тревожившим меня тогда.
(Давай, закати глаза, Грейнджер. Подними брови и закати глаза, как ты делала это тогда. Ну же!)
Ты ненавидела, когда я подшучивал над этой твоей привычкой — закатывать глаза. Я говорил, что ты становишься похожа на «дохлую рыбу-ежа, Грейнджер. Ты похожа на чертову рыбу с колючками на пузе, откинувшуюся в прошлый четверг». Ты фыркала в ответ, снова закатывая глаза. Я снова говорил про рыбу, колючки, про какую-то дохлятину, от чего все повторялось по кругу.
Ты перешла на шепот так резко, что мне понадобилось напрячь слух, чтобы разобрать последующие слова:
— Меня тошнит от одного только вида волшебных палочек, потому что они больше не ассоциируются у меня с чем-то светлым и магическим. Все, что я вспоминаю, при слове «палочка» — это какие смертельные заклятия вылетают из нее на каждом рейде. Или какие заклинания сшивают кожу и останавливают кровотечение. Потому что все, что я чувствую, когда к ней прикасаюсь, — это страх. Страх того, скольких еще я не успею спасти.
Последнее предложение я, кажется, практически додумал, потому что твои губы уже просто шевелились, не издавая ни звука. Ты села на стул, безвольно свесив руки по швам. Черный чай, разлитый по непокрытому скатертью столу, стекал с его края на пол. Капли с оглушающим шумом падали на холодный мрамор пола, а их отголоски, отбиваясь от позолоченной лепнины стен, резонировали с ударами наших сердец.
— Эта чертова война, Грейнджер, — я сделал два вдоха, прежде чем нарушить удручающую тишину, — эта мясорубка, этот ебаный Армагеддон — все, что у нас есть. И пока ты не примешь это, все это, ты не сможешь выжить.
— А, может, я не хочу, — у тебя вырвалось. Я понял это, потому что ты сразу же округлила глаза и прижала пальцы ко рту, в надежде удержать непрошеные слова. Но я услышал. И меня это разозлило.
— Не хочешь? Не хочешь?! — гнев уже застилал мне глаза, а тело начало потряхивать в неконтролируемом припадке бешенства. — Ты не хочешь? Ты, чертова идиотка, безмозглая курица, самовлюбленная кретинка! Ты, выросшая в атмосфере любви и комфорта, сука, считающая, что мир рухнул только потому, что потеряла двух практически чужих людей, которые о тебе даже не помнили! Которым до тебя не было дела! Ты, жалкая маггла, недостойная носить звание волшебницы, забыла? Забыла, что тот же Поттер никогда не знал собственных родителей! Никогда его мать не укладывала шрамоголового спать, напевая колыбельную, никогда его отец не учил очкарика сидеть на метле! Никогда они оба не провожали своего сына на вокзале Кингс-Кросс в Хогвартс!
Легкие горели адским пламенем, во рту пересохло, горло саднило, но я заставил себя перейти на почти что ровный тон:
— Ты должна быть благодарна, редкостная дрянь, за то, что они умерли быстро, не успев ничего понять, и за то, что у тебя есть воспоминания о них. Притом, счастливые.
Что было дальше, я помню плохо. Кажется, ты вскочила и влепила мне пощечину. Судя по тому, как на утро у меня болело лицо, и не одну. А потом наша истерика переместилась в горизонтальное положение, и мы перешли от словесных баталий к баталиям физическим.
Мне нравилось, когда ты была на взводе. Раскрепощенная, дикая, своенравная — такая ты мне больше нравилась. Такую тебя я почти…
Так или иначе, с той памятной ночи ты переместилась в мою комнату и мою постель. И уже никакими боггартами тебя оттуда было не вытравить (хотя я и не пытался, если уж говорить честно).
Мне нравилось просыпаться утром, после короткого глубокого сна и чувствовать, что ты отдавила мне руку. Нравилось смотреть на тебя, сонную, растирая затекшую конечность и чувствовать, как по ней разбегаются мурашки, словно впервые берешь волшебную палочку в руки. Словно впервые ощущаешь ток магии от себя в мир. Это как первый спасительный люмос в четыре года, когда тени деревьев вокруг поместья, падающие на пол в твоей комнате, превращаются в злых духов, пытающихся тебя сожрать. Это как первый оргазм в женщине, а не в кулаке. В теплой, упругой, мягкой женщине, бог весть, почему согласившейся с тобой, пятнадцатилетним, переспать.
(Ладно, может, я немного перебарщиваю в сравнении, но суть ты уловила.)
В общем, мне нравилось просыпаться не одному. Нравилось настолько, что как-то раз я даже позволил предательской мыслишке «а что, если?» закрасться в мозг и немного там погостить.
А что, если мы выживем, оба?
Что будет потом?
Будем ли мы и дальше просыпаться в одной постели?
Не поверишь, но этот факт был единственным тревожившим меня тогда.
(Давай, закати глаза, Грейнджер. Подними брови и закати глаза, как ты делала это тогда. Ну же!)
Ты ненавидела, когда я подшучивал над этой твоей привычкой — закатывать глаза. Я говорил, что ты становишься похожа на «дохлую рыбу-ежа, Грейнджер. Ты похожа на чертову рыбу с колючками на пузе, откинувшуюся в прошлый четверг». Ты фыркала в ответ, снова закатывая глаза. Я снова говорил про рыбу, колючки, про какую-то дохлятину, от чего все повторялось по кругу.
Страница 5 из 8
