Нить Гермионы

Мы могли полдня провести в этом круговороте.

Это отвлекало.

Меня — от ожидания неминуемой мучительной смерти.

Тебя — от созерцания вглубь «своего я» и«принятия и осознания некоторых важных аспектов моей жизни, Малфой».

«Тебе бы стоило тоже подумать над тем, что ты будешь делать после», — говорила ты.

«Тебе бы стоило задуматься над тем, на что ты потратишь свою жизнь», — говорила ты.

Я лишь бросал на тебя презрительные взгляды, от которых ты закатывала глаза, и игра в «достань Грейнджер дохлятиной» начиналась по новой.

— Когда мы отсюда выберемся, — ты шептала мне все эти слова прямо посреди боя, в какой-то из бесчисленных ниш Малфой-мэнора, — ты купишь мне новую толстовку, хорек.

Я не слушал. Я слышал, что ты говорила, но не слушал. Потому что у тебя был до одури обжигающий шепот. Потому что твое дыхание было прямо под моим подбородком, и я не мог не ощущать, как мурашки ползли вниз, от мочки уха и до кончиков пальцев ног.

Я, чертов извращенец, в самый разгар сражения с пятью жесточайшими Пожирателями жалел о том, что мы ни разу не занялись сексом ни в одной из ниш.

(Если этот твой Бог и правда существует, Грейнджер, то меня непременно ждет возмездие, по отвратительности и мерзости равное моим скабрезным мыслям.)

— … новую толстовку, слышишь меня? — ты держишься за левый бок, из которого хлещет кровь. Эйвери, кажется, запустил в тебя Сектумсемпру, но ты отскочила, и она задела тебя по касательной. Раны от неё обычным заклинанием не лечатся, здесь нужны зелья, бинты, повязки, возможно, даже швы. Но у нас нет времени.

Делаем три глубоких вдоха (ты — глубоких настолько, насколько позволяет рана в боку, я — насколько разрешаю себе дышать в твоем присутствии, потому что еще ни разу меня не задело ни одним заклятием. И это впервые заставляет меня испытывать стыд) и резко выныриваем из ниши обратно, в бой.

Я хорошо изучил вариабельность твоих привычек, Грейнджер.

Недовольна — закатываешь глаза.

Сомневаешься — закусываешь губу.

Морщишь лоб, сдвигая брови на переносицу — что-то усердно обдумываешь.

Я не настолько черствый сухарь, каким кажусь.

(Хотя, Мерлин свидетель, что очень хотел бы таким быть.)

Сейчас же твой лоб разглажен, и морщинки, которые обычно сопутствуют твоему мыслительному процессу, почти исчезли.

У тебя ледяные руки, Грейнджер, сколько мне раз это повторять, чтобы они, наконец, потеплели?

Трое из пяти уже «отдали Богу душу», как ты говоришь.

Мне не жалко этого отребья твоему Богу, поэтому и остальные пусть катятся туда же.

Первого — Эйвери — прикончила лично ты.

(Сколько же в тебе накопилось ненависти, Грейнджер, я едва не ослеп от света Авады.)

Второго сжег мэнор, когда он имел неосторожность подойти к камину спиной. Запах горелой плоти в тот момент показался мне лучшим ароматом в мире. Я сразу вспомнил, как отец ненавидел перемещаться каминной сетью и как всегда был очень зол, направляясь в министерство, куда это был единственный путь.

С третьим расправился опять же мэнор, заключив в ловушку из стен и расплющив того в лепешку, тонкую, как армянский лаваш. У моего отца был друг (подельник, может, по темным махинациям, я не в курсе), армянин из Канады, который приносил нам этот хлеб. Его пекла жена этого армянина самолично. Было необычно и как-то… пыльно, что ли? На лепешке всегда оставалось немного сухой муки, которая обязательно ссыпалась мне на брюки.

Я ел этот пресный, почти не соленый хлеб, пытаясь незаметно стряхнуть муку, но выходило еще хуже, потому что руки-то были в ней же.

Странно, какие неподходящие мысли приходят в самые сложные моменты.

Очередной лиловый луч заклинания вернул меня на землю.

Твою рану нам удалось замотать куском гардины, трансфигурированной в бинт, поэтому пока можно было отвлечься от того, что ты можешь умереть от потери крови. У меня за это время появилась пара синяков, глубокий порез на руке, который ты мне залечила, и сломанное запястье левой руки. В общем, терпимо.

Но оставались Макнейр и Нотт-младший. И, если на счет Теодора я не переживал — он знает не больше моего, а то и в разы меньше, — то Макнейр представлял угрозу. Он был одним из тех, кто любил заниматься пытками. Тем, кто первым бросался в атаку, рвал глотки, насиловал женщин и убивал младенцев. В общем, он был ебаным ублюдком, и я его ненавидел.

Но больше Макнейра я ненавидел твое желание сдохнуть.

Черт возьми, Грейнджер, это я решил заманить их в ловушку и не выйти отсюда живым, я!

Это мне должны были достаться все лавры!

Меня бы потом вспоминали будущие поколения и с трепетом в голосе говорили, что «Драко Малфой отдал свою жизнь, чтобы уничтожить верхушку Пожирателей!»

(На самом деле нет, но так я себя убеждал, этим я тешил свое самолюбие.)

Но ты взяла и все испортила.