Фандом: Гарри Поттер. Ты как-то рассказывала мне о Боге. Ты говорила, что он у магглов, как у нас Мерлин. И что он находится на небесах, а всех грешников отправляет в ад на вечные муки.
Добавить в моё избранное
29 мин, 26 сек 7463
Выскочила прямо под луч заклинания и упала ниц. И, ладно бы, будь это Макнейр, я бы понял. Ей-богу, Грейнджер, понял бы.
Но это был тупой Нотт!
Тот самый Теодор Нотт, с которым я шесть лет прожил в одной комнате в слизеринских подземельях. Тот самый придурок, который сожрал на спор пятнадцать тараканов и потом блевал ими же посреди гостиной! Это был ублюдочный-мать-его-Нотт, который лунатил и пердел во сне!
Почему, Грейнджер, скажи мне, почему ты решила, что временное затишье, которое было вызвано его замешательством (еще бы: противников двое, причем один бывший Пожиратель, а вторая вообще главная зубрила, прошедшая финальную битву), это лучшее время для атаки?
Я даже не успел заметить, какого цвета был луч, выпущенный его кривыми и дрожащими культями из палочки.
Но ты уже лежала лицом вниз, в луже своей (его?) крови, а я, вошедший в раж, заканчивал его четвертовать.
Они говорят мне, что все бессмысленно.
Что я только зря трачу время.
Они говорят: «мистер Малфой, мы ничем не можем ей помочь. Вы зря тратите деньги. Вам нужно спать и нормально питаться. Мистер Малфой, Вы слышите?»
Пошли к черту. К черту, к черту, к черту. Мне плевать на галлеоны, мне плевать на то, что вы ничерта не знаете. Вы должны это исправить. Вы же, блять, маги! Нахрена владеть волшебством, если не умеете им пользоваться? Чему вас учили в школе колдомедиков?
Они говорят, что в твоем случае они бессильны.
Представляешь, Грейнджер, в твоем случае лучшие маги мира бессильны.
Ты даже умереть по-простому не могла. Даже в своей чертовой смерти ты оставила загадку.
Они говорят: «мистер Малфой, Вам нужно высыпаться. Вы так в гроб себя загоните».
Они говорят: «мистер Малфой, ей уже ничем не помочь. Мы можем держать ее на поддерживающих чарах не больше года, потом и они будут бессильны».
Я думаю, что они тупицы.
Они нихрена не учились в школе, поэтому ничего не могут.
А вот ты бы смогла.
Ты бы решила эту проблему. Поставила бы саму себя на ноги.
Ты бы перерыла все библиотеки мира, перечитала бы все талмуды по колдомедицине, изобрела бы революционный способ лечения и выжила.
Если бы захотела.
Так ведь, Грейнджер?
«А, может, я не хочу», — снова слышу твой сдавленный шепот, и он сводит меня с ума.
Зарываюсь одной рукой в свои волосы, второй беру твою ледяную руку.
— Грейнджер, Грейнджер, — шепчу тебе, — Грейнджер. Возвращайся. Я же здесь один совсем. Ты же обещала, что не оставишь меня. Ты же обещала, что будешь до конца жизни меня ненавидеть.
Ты молчишь.
Ты тоньше и прозрачнее с каждым днем.
Твоя кожа холодная, еще холоднее, чем тогда, когда ты почти умирала от потери крови и ебучего Нотта. Еще холоднее, чем у моей матери, когда та уснула и больше не проснулась. Еще холоднее, чем у меня самого, сидящего у твоей постели последние три месяца.
Твои волосы, наконец, стали прямыми и почти не путаются (как оказалось, тебе нужно было впасть в кому, чтобы они перестали выглядеть так, словно тебя приложило током), когда я пытаюсь их расчесать. Но, все равно, мне не хватает терпения, поэтому младшая Уизли, которая уже месяц как Поттер, приходит раз в день и заканчивает это за меня.
Мы не разговариваем.
Мы просто сидим после того, как она закончит чесать твои волосы, и смотрим на тебя. Не знаю, о чем она думает, но, перед тем как уйти, обязательно кладет руку мне на плечо и смотрит таким печально-сочувствующим взглядом, за который я хочу ее треснуть.
Мне кажется, они уже смирились с тем, что я круглосуточно сижу у тебя в палате.
Не то чтобы я очень этого хочу, но ты же помнишь, я тебе должен. И делать мне, откровенно говоря, нечего.
Мэнор, после того, как уничтожил Пожирателей, утратил свою магическую силу. И, раз уж я не погиб, как планировалось, он забрал твою магию себе (когда я ввел тебя в род, он признал в тебе Малфой и перестал пытаться уничтожить, но решил, что твоя жизнь будет достаточной платой за его помощь, раз уж мне не повезло откинуться раньше). И теперь замок медленно разрушается — там все покрыто несмываемым слоем пыли, по стенам идут трещины, а с потолков валится лепнина и уже три камина полностью заблокированы чадом и гарью.
— Когда мы отсюда выберемся, — ты шепчешь мне все эти слова прямо посреди боя, в какой-то из бесчисленных ниш Малфой-мэнора, — ты купишь мне новую толстовку, хорек.
Я не слушаю. Я слышу, что ты говоришь, но не слушаю. Потому что у тебя до одури обжигающий шепот. Потому что твое дыхание прямо под моим подбородком, и я не могу не ощущать, как мурашки ползут вниз, от мочки уха и до кончиков пальцев ног.
Я, чертов извращенец, в самый разгар сражения с пятью жесточайшими Пожирателями жалею о том, что мы ни разу не занялись сексом ни в одной из ниш.
Но это был тупой Нотт!
Тот самый Теодор Нотт, с которым я шесть лет прожил в одной комнате в слизеринских подземельях. Тот самый придурок, который сожрал на спор пятнадцать тараканов и потом блевал ими же посреди гостиной! Это был ублюдочный-мать-его-Нотт, который лунатил и пердел во сне!
Почему, Грейнджер, скажи мне, почему ты решила, что временное затишье, которое было вызвано его замешательством (еще бы: противников двое, причем один бывший Пожиратель, а вторая вообще главная зубрила, прошедшая финальную битву), это лучшее время для атаки?
Я даже не успел заметить, какого цвета был луч, выпущенный его кривыми и дрожащими культями из палочки.
Но ты уже лежала лицом вниз, в луже своей (его?) крови, а я, вошедший в раж, заканчивал его четвертовать.
Они говорят мне, что все бессмысленно.
Что я только зря трачу время.
Они говорят: «мистер Малфой, мы ничем не можем ей помочь. Вы зря тратите деньги. Вам нужно спать и нормально питаться. Мистер Малфой, Вы слышите?»
Пошли к черту. К черту, к черту, к черту. Мне плевать на галлеоны, мне плевать на то, что вы ничерта не знаете. Вы должны это исправить. Вы же, блять, маги! Нахрена владеть волшебством, если не умеете им пользоваться? Чему вас учили в школе колдомедиков?
Они говорят, что в твоем случае они бессильны.
Представляешь, Грейнджер, в твоем случае лучшие маги мира бессильны.
Ты даже умереть по-простому не могла. Даже в своей чертовой смерти ты оставила загадку.
Они говорят: «мистер Малфой, Вам нужно высыпаться. Вы так в гроб себя загоните».
Они говорят: «мистер Малфой, ей уже ничем не помочь. Мы можем держать ее на поддерживающих чарах не больше года, потом и они будут бессильны».
Я думаю, что они тупицы.
Они нихрена не учились в школе, поэтому ничего не могут.
А вот ты бы смогла.
Ты бы решила эту проблему. Поставила бы саму себя на ноги.
Ты бы перерыла все библиотеки мира, перечитала бы все талмуды по колдомедицине, изобрела бы революционный способ лечения и выжила.
Если бы захотела.
Так ведь, Грейнджер?
«А, может, я не хочу», — снова слышу твой сдавленный шепот, и он сводит меня с ума.
Зарываюсь одной рукой в свои волосы, второй беру твою ледяную руку.
— Грейнджер, Грейнджер, — шепчу тебе, — Грейнджер. Возвращайся. Я же здесь один совсем. Ты же обещала, что не оставишь меня. Ты же обещала, что будешь до конца жизни меня ненавидеть.
Ты молчишь.
Ты тоньше и прозрачнее с каждым днем.
Твоя кожа холодная, еще холоднее, чем тогда, когда ты почти умирала от потери крови и ебучего Нотта. Еще холоднее, чем у моей матери, когда та уснула и больше не проснулась. Еще холоднее, чем у меня самого, сидящего у твоей постели последние три месяца.
Твои волосы, наконец, стали прямыми и почти не путаются (как оказалось, тебе нужно было впасть в кому, чтобы они перестали выглядеть так, словно тебя приложило током), когда я пытаюсь их расчесать. Но, все равно, мне не хватает терпения, поэтому младшая Уизли, которая уже месяц как Поттер, приходит раз в день и заканчивает это за меня.
Мы не разговариваем.
Мы просто сидим после того, как она закончит чесать твои волосы, и смотрим на тебя. Не знаю, о чем она думает, но, перед тем как уйти, обязательно кладет руку мне на плечо и смотрит таким печально-сочувствующим взглядом, за который я хочу ее треснуть.
Мне кажется, они уже смирились с тем, что я круглосуточно сижу у тебя в палате.
Не то чтобы я очень этого хочу, но ты же помнишь, я тебе должен. И делать мне, откровенно говоря, нечего.
Мэнор, после того, как уничтожил Пожирателей, утратил свою магическую силу. И, раз уж я не погиб, как планировалось, он забрал твою магию себе (когда я ввел тебя в род, он признал в тебе Малфой и перестал пытаться уничтожить, но решил, что твоя жизнь будет достаточной платой за его помощь, раз уж мне не повезло откинуться раньше). И теперь замок медленно разрушается — там все покрыто несмываемым слоем пыли, по стенам идут трещины, а с потолков валится лепнина и уже три камина полностью заблокированы чадом и гарью.
— Когда мы отсюда выберемся, — ты шепчешь мне все эти слова прямо посреди боя, в какой-то из бесчисленных ниш Малфой-мэнора, — ты купишь мне новую толстовку, хорек.
Я не слушаю. Я слышу, что ты говоришь, но не слушаю. Потому что у тебя до одури обжигающий шепот. Потому что твое дыхание прямо под моим подбородком, и я не могу не ощущать, как мурашки ползут вниз, от мочки уха и до кончиков пальцев ног.
Я, чертов извращенец, в самый разгар сражения с пятью жесточайшими Пожирателями жалею о том, что мы ни разу не занялись сексом ни в одной из ниш.
Страница 7 из 8
