Путь к рассвету

Глупо.

Додумывал про гориллу Беллами, уже лежа в грязной холодной, даже на фоне общего дубака, луже. Пистолету пришел конец, по крайней мере, до утра, и то не факт — чтобы просушить оружие, нужно как минимум отсутствие дождя или укрытие. И время, которого у Беллами не было. А еще, кажется, конец пришел всем мечтам о «согреться» — после этого купания никакая пробежка не поможет, тем более что бежать было по-прежнему практически невозможно. В любом случае, надо постараться встать, не лежать же тут всю оставшуюся ночь… Под руку подвернулся твердый скользкий корень — это он«вылез» из грязи в неподходящий момент. Подняться получилось не сразу — ноги оскальзывались, а корень в воде был не лучшей опорой. Герой, черт возьми. Сейчас вот самое время вывалиться из кустов горилле… нет, зачем? Мерфи! Да, Мерфи с его красоткой — чтобы как раз увидеть, как Беллами Блейк на четвереньках выкарабкивается из лужи.

Последнее видение подстегнуло, на ноги он все-таки встал и огляделся. Дождь усилился, видимости не было никакой, но компас спас водонепроницаемый корпус, и юго-запад по-прежнему оставался на юго-западе. Зачем ему видимость, лужи уже не страшны ни ему, ни оружию… Пойдем по приборам, как говорили раньше пилоты. Очень хотелось подойти к ближайшему дереву, обнять ствол, сползти на землю, закрыть глаза и ничего не делать. Но садиться на землю было нельзя. И замерзать не хотелось, и время терять, и вообще… хватит с него валяния в грязище.

«По приборам» он протащился от силы десяток шагов, когда из тумана — не настоящего, а того, что был у него в глазах последние полчаса, — сквозь дождь выступила темная фигура, и он не успел заторможенным разумом отреагировать, а в грудь ему уже уперся ствол автомата. Измотанное тело восприняло этот упор, как опору, и он против воли всем весом навалился на оружие, с каким-то обреченным спокойствием ожидая выстрела. А выстрела все не было, зато опора ушла из-под груди, но упасть ему не дали.

— Совсем долбанутый! — услышал он сквозь шум в ушах — а может, это шумел дождь — и позволил себе отключиться. Потому что они могли сколько угодно не доверять друг другу, но сейчас и он не бросил бы Мерфи в таком состоянии, и Мерфи не бросит его.

— Он что, и ночью шел? У тебя упрямые друзья.

Горячие руки, растирающие тело, немного даже причиняют боль, и это внезапно приятно. А когда руки отпускают — озноб снова начинает трясти тело крупной дрожью. Хочется попросить, чтобы не отпускали, но сил нет ни на что — все попытки заговорить исходят на слабые стоны, слышные, наверное, только ему самому. И глаза открыть хочется… Но тоже не выходит.

— Друзья? Упрямые, да. Упертые. Как мулы! — А Мерфи на что-то злится. Как будто это не он, а Беллами сбежал из Полиса, а потом и из Аркадии с автоматом, который ему доверили… — Как думаешь, он будет в порядке?

Девчонка фыркает, звякает что-то металлическое.

— Ну вот сейчас это выпьет — к утру сможет даже объяснить, зачем нас догонял… Чего ты? Да ладно, ты же не думаешь, что он тут просто случайно мимо шел, среди ночи?

— Там что-то случилось. — Мерфи умный, все понимает правильно… — Я им правда зачем-то нужен. Иначе бы Беллами наплевал на то, что я ушел. Как всегда.

Интересно, обида в его голосе Беллами чудится, потому что он немного не в себе, или Мерфи и правда обижен?

— Он сейчас отрубится. Хочешь влить в него отвар — помоги.

Горячая рука под затылком, горячий край посуды у губ, горячая горечь попадает в рот. Слишком горячее, течет по щеке…

— Осторожнее, дай я сам!

Глотать почти больно, обжигает, но руки настойчивые, сильные и явно умелые, ни капли больше не стекает мимо рта.

Беллами все-таки открывает глаза и первое, что видит в оранжевом теплом свете — татуировку на лице Эмори, она сидит у него в ногах, внимательно смотрит. А Мерфи он не видит, он чувствует обжигающее тепло его руки и слышит голос:

— Ну все, все. Спи теперь, марафонец хренов… Завтра поговорим.

… Темный ледяной лес тянет суковатые лапы, преграждая путь, а позади, в этой промозглой темноте, что-то шевелится, ворчит и взрыкивает, будто просыпается нечто огромное, с чем никак не справиться. И от этого огромного тянет сырой стужей, оно еще не появилось, а холод от него такой, будто наступила зима, которой они никогда не видели. Говорят, зимой бывает белый снег… Но от этого холода нет снега, только этот даже не ветер — тяга, как в вентиляции, но гонит она не свежий воздух, а леденящую вонь с какого-то разлагающегося болота, и от этого трясет еще сильнее, и шагнуть, чтобы убежать прочь, не получается, ноги увязают в темной грязи, скользят, и нет сил их поднять так, чтобы вытянуть из этого болота… И не за что ухватиться, равновесие удерживать все труднее, он поскальзывается и падает, медленно и неотвратимо, и сейчас в эту ледяную трясину уйдет с головой, и…

— Одеяло не помогает… Хоть целиком его в костер запихивай.