Путь к рассвету

И одежда еще не высохла.

— Одежда тоже вряд ли поможет.

— Ну… Ладно. Обещай, что не будешь ревновать.

— Чего? Эмори!

Неожиданно кожи касается нестерпимо горячее, обволакивает, обнимает, льнет к каждой клеточке, и куда-то в плечо звучит приглушенный голос:

— Человеческое тепло надежнее всего отогревает, ты не знал? Но он и правда совсем ледяной, это не лихорадка, он просто замерзает.

— Вот блин!

Что-то падает, шуршит и шелестит.

— Я уж решила, придется приглашать, сам не додумаешься…

Надо бы открыть глаза, сказать, что он уже проснулся, он здесь, все чувствует, все слышит и понимает, и это уже перебор, и спасибо, но не надо, еще не хватало вот так… Но тут с другой стороны прислоняется второе теплое и живое, спустя какие-то секунды колебания тоже мягко обнимает и словно занимает собой все оставшееся открытое место на коже Беллами, а горячее дыхание в шею будто наполняет его изнутри нагретым воздухом, кажется, еще немного — и он взлетит, как зонд Рейвен. И наконец убийственный холод, проникший в него под тем чертовым дождем, отступает, тает в накатывающих волнах тепла, идущих снаружи, с двух сторон, от двух горячих дыханий, от рук и ног, оплетающих его спасительной согревающей сетью, и изнутри — от острого жара неловкости, которая вскоре тоже тает, потому что вот теперь сну сопротивляться точно невозможно, и Беллами проваливается в него, не боясь больше ни темного леса, ни грязной земли, ни какой-то там плюшевой гориллы. Кларк с Лексой все равно заперли ее в старой клетке, и она наверняка давно там сдохла, а рука Мерфи, обнявшая поперек живота, защищает надежнее любого оружия и брони.

Видимо, или отвар Эмори помог, или человеческое тепло и в самом деле лучшая на свете грелка, но утром Беллами проснулся так, будто вчера лег спать вечером после хорошего рабочего дня, спал крепко всю ночь и успел выспаться и отдохнуть, хотя умом понимал, что вряд ли проспал больше четырех часов. Организм заявлял, что здоров, бодр и готов к подвигам. Подвиги дипломатические и организационные у него точно впереди ожидались, но организм намекал еще и на другие подвиги личного характера, которые хоть и были вполне логичны, но более чем малость неуместны.

Беллами скосил глаза вправо. Эмори сняла с себя, судя по ощущениям, все, кроме головного платка, в который сейчас и уперся взгляд. Дыхание ее было ровным и глубоким, почти неслышным, — она спала. Предрассветный сон самый крепкий, да. Стараясь не зацикливаться на том, что сообщал ему правый бок о присутствии рядом девушки в одном головном платке, Беллами перевел взгляд налево. Ну, с двумя девицами в постели он просыпался не один раз, а вот так, чтобы с одной стороны девица, а с другой… гм… Мерфи — это впервые. Левый бок тоже сообщал много интересного, в частности, что дыхание Мерфи совсем не такое ровное, как у его подружки, а еще — что его организм тоже хотел подвигов. И Беллами немного мешал ему в совершении этих подвигов наличием себя в постели, рассчитанной на двоих.

— Не вздумай дергаться, — вдруг одними губами сказал Мерфи, не открывая глаз. — Она устала вчера, пусть спит.

Беллами послушно перевел взгляд вверх и замер, стараясь дышать так же бесшумно и размеренно, как Эмори под его правой рукой. Ну да, наверное, ночью он по привычке приобнял ее во сне — он всегда обнимал своих девчонок, а она по привычке же — наверняка они тоже спали с Мерфи в обнимку — улеглась поудобнее на его плече. Эмори была совсем легкая, и плечо почти не затекло. Левой же руки Беллами почти не чувствовал, и когда подумал об этом, снова полыхнуло жаром изнутри — Мерфи он так же, «по привычке», обнял, так что это его голова полночи отдавливала плечо Беллами слева, и его рука по-прежнему расслабленно лежала поперек живота… Опасно низко.

Выполняя требование «не дергаться», Беллами обратил внимание на потолок. Они все-таки находились в какой-то пещере, как он и ожидал. Костер почти погас, и света уже не давал, но вход если и был загорожен, то не полностью, и снаружи пробивался слабый свет — рассвет, который Беллами так ждал ночью, был близко.

— И не смей о ней думать.

Шепот Мерфи звучал оглушительно, щекотал шею, и от него мурашки бежали по всему телу, не те мерзкие, что ночью от холода, а нервные, почти приятные… Не думать о ней. О ком? Хорошо, не думать. А о чем тогда? О руке на животе — можно?

— Я же все чувствую, кретин.

Если он не перестанет так шептать в шею Беллами, получится неловко.

— А ты отодвинься, — так же неслышно сказал он. — Может, и чувствовать станет нечего. И плечо ты мне отдавил.

— Зато удобно, — незло огрызнулся Мерфи, но голову приподнял и сам слегка отодвинулся.

Беллами пришлось закусить губу, чтобы не взвыть — он уже забыл, как это ужасно, когда тело вот так отходит после крепких ночных объятий.