Восточная сказка клуба на углу

И я благодарен суровому Мирозданию за то, что соглашение наших отцов и связывавшие нас узы не позволили тебя уничтожить за буйство и нестабильность крови высшего демона в тебе… Мне ты важен таким, какой ты есть…

— Проваливай… — шепот, тихий от нежелания отпускать и желания закричать, что никогда и никуда не отпущу от себя ни на шаг.

— … И я уже сказал, что если захочешь вырвать мое нечестивое сердце — я смирюсь… — и когда после этих слов я был готов на него наброситься и устроить тут марафон прелюбодеяния, наплевав на свои раны и то, что ему нужно уходить, Сагир отступил и, обойдя меня, не оборачиваясь, ушел, на ходу надевая свою часть серьги.

Не обернулся и я. Хотелось броситься за ним следом, удержать из боязни, что больше не увижу, потребовать доказательств серьезности своих намерений — которые не нужны вообще, — сделать все для того, чтобы он остался. Но против порядков пойти было нельзя, никак нельзя.

Оставалось мне лишь одно…

— Я буду ждать, сколько потребуется, — прошептал я почти неслышно, одними губами и, раскрыв ладонь, посмотрел на серьгу, уютно устроившуюся на ней. — И если не придешь через неделю, буду ждать еще неделю… и еще…

Никому до этого дня я не верил всецело, до самого конца. Но все бывает в первый раз…

Заключение

О, пусть сорвутся звезды с неба и посыпятся на голову того, кто подлейшим образом убедил меня, что это займет не больше недели! Тяжбы продлились месяц, и в перерывах между ними меня цепким тайпаном преследовал отец, которому до языков пламени в глазах не нравилось, что дорогой мой Киаран узнал о наших узах раньше положенного.

Но что мне оставалось делать, когда он подслушал наш разговор, хотя в моем сознании и теплилась робкая надежда на то, что он будет благоразумен и останется в кровати, и если я не рассказал бы ему всей правды, он всем своим жгучим, яростным и от этого не менее прекрасным видом говорил, что уйдет, не обернувшись? Хотя и имея на него все права, я не мог позволить себе опуститься до низменного манипулирования им. Мне хотелось всей своей порочной сущностью подарить ему жизнь с собой, а не навязать лишь потому, что неожиданнейшим образом пришлось по вкусу решение отца.

Но именно благодаря моему отцу, не позволявшему ангелам сунуться туда, куда им совать свои святые носы не стоит, удалось повернуть все так, что у них не осталось к нам никаких претензий и обвинений в нашу сторону. На Западе говорят, что со своим уставом в чужой монастырь не суются, но связывающие меня и дорогого моему сердцу Киарана узы не позволяют на него покушаться ни единому созданию со злыми намерениями, даже если покушающиеся имеют на это полное право. Я имел наиболее приоритетное право убить этих двоих уже за то, что замыслили против него недоброе — не то, что осуществили.

И хочется признаться, что жалею о том, что забрал их жизни так быстро. Им стоило мучиться, многократно сгорая в пламени Джаннама, корчась в агонии и мечтая о быстрой кончине. Я бы их заставил испытывать экстаз в те мгновения, когда пламя бы ослабевало…

Наконец-то делегация ангелов нас покинула, чтобы не вернуться еще долго — и уже в следующую же полночь я, не думая о сборах, ведь материальные предметы мне там нужны не больше, чем наложники, коих я разогнал тут же, как прибыл домой, во избежание конфликта с возлюбленным Киараном, — прихватил лишь банковскую карту и перенес себя в аэропорт, чтобы после некоторых игр с разумом слабых к моему воздействию людей вылететь в Штаты. Хотелось бы мне иметь достаточно сил, чтобы уметь переносить себя на столь далекие расстояния, чтобы не изводить себя перелетом и ожиданием, но до уровня отца мне далеко, а просить его о подобном — все равно что сказать, что я стал слабым.

А он слабости не приемлет, он ее вырежет в таком случае из меня, как разросшуюся опухоль. Так что пусть лишь одно создание, один-единственный бес будет свидетелем тому, каким я могу быть, каким являюсь на самом деле и в глубине себя — не желающим видеть в нем вещь и того, кто подчиняется. Никогда бы не подумал, что на самом деле являюсь таким, но неделя этих игр и соревнований, пари и препирательств, когда хотелось ему из горячего нрава выложить, какую судьбу ему уготовили, мне показала, что во мне тоже может быть желание сделать кого-то счастливым. Быть для кого-то не просто почитаемым господином и его волей, а надежной опорой, тем, кому он может доверять, а не обязан подчиняться. А те пара недель, которые он лихорадил на грани жизни и небытия, вконец убедили меня в важности его для моей жизни, для моего бытия.

Притом, дорогому моему сердцу Киарану никак не пойдет подчинение. Да, его нрав можно сломать, и я даже знаю, как это можно сделать почти наверняка, но мне не нужен атрибут, которого от наложника отличает только звание супруга. Мне хочется, чтобы этот бес сам желал моей власти над собой, по своей воле отдавал себя этому, а не был вынужден это делать…