Мотыльки

Поэтому немедленно.

Оскар сощурился.

— Я правильно понимаю, что вы заступаетесь за генерала Манрика?

— Заступаюсь.

— За это вы заслужили быть проткнутым. Идёмте.

Шагая за бывшим другом, Дик не боялся. Ни капельки.

— Итак, — произнёс Алва тремя часами позже и устало прикрыл руками глаза. — Извольте объяснить, почему командующий авангардом не в состоянии сесть на лошадь, когда, между прочим, обязан это сделать не позже чем завтра утром?

Дик уткнулся взглядом в столешницу.

— Ну… я его ранил… немного. Это случайно вышло.

— Совершенно случайно Феншо сел на вашу шпагу? — уточнил Алва.

Дик покраснел. Знал бы он, куда придётся его нечаянный выпад! Уже два часа над Оскаром потешалась вся армия.

— Позвольте хотя бы узнать причину дуэли? Впрочем, я догадываюсь. Вы внезапно воспылали любовью к ближнему, невзирая на все ваши представления об истинной чести. А Феншо, к сожалению, ваших порывов не разделил. Так, юноша?

— Так.

Маршал лениво махнул рукой:

— Ступайте, юноша, туда, куда приписаны.

Манрика в палатке не оказалось, и Дик устало плюхнулся на койку. Нужно было хорошенько выспаться перед завтрашним походом. Что-то зашуршало: оказалось, он сел на листок с собственным сонетом. Дик вытащил его и увидел, что на нём теперь стоят пометки и исправления. А внизу — вердикт: «Могло быть лучше».

«Могло быть лучше», — про себя повторил Дик и заснул.

Глава вторая

В палатке было светло и уютно, пламя потрескивало в лампе, о стекло бился ночной мотылёк. Снаружи стрекотали цикады, шуршала трава, изредка раздавались голоса — лагерь готовился к отбою. Дик сидел за походным столом, мусолил перо и, поджидая вдохновение, рисовал на полях тетради ызаргов. Ызарги, следуя своей привычке, вскоре так и кишели на листе, а вдохновения всё не было.

Захрустела под знакомыми шагами сухая ломкая трава, полог поднялся, впустив ещё нескольких мотыльков и генерала Манрика, который к вечеру обычно утрачивал природную резкость движений и ходил медленно, поникнув от усталости. Дик вскочил, соблюдая накрепко вбитую в него за этот месяц субординацию. С него хватило двух или трёх разносов: острее, чем у Манрика, язык был только у Алвы.

— Сидите, Окделл, — велел генерал, сбросил перевязь со шпагой на свою койку и с явным наслаждением снял мундир, в котором днём было жарко, как в Закате.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался Дик, как бы невзначай пододвигая к Манрику поднос с успевшим остыть ужином.

— Ничего особенного, эти идиоты ещё не вбили все рогатки в восточной части лагеря. Пригрозил повесить — вроде зашевелились… — Манрик помассировал виски, с недоумением уставился на кашу с мясом. — Не поверите, так устал, что вообще есть не хочется.

— Повесить? — задумался Дик, кусая перо. — Где? Тут же степь.

Глаза Манрика хитро заблестели:

— Ну а кто-то сразу не сообразил. И потом, повешение всегда можно заменить на расстрел, верно? Кстати, в степи иногда встречаются деревья…

Дик кивнул. К странному юмору генерала он ещё не привык. Манрик только ухмыльнулся, глядя на него, потом заинтересовался тетрадкой:

— Что, совсем не получается?

— Совсем, — вздохнул Дик, показывая ему ызаргов.

— Ну, хотя бы эти твари похожи.

Они улыбнулись, вспомнив злополучную карту, и замолчали. Дик смотрел на кишащих ызаргов и думал о том, что, оказывается, и с навозником можно сосуществовать мирно, особенно когда тот растерял часть своего гонора. Вероятно, его поразило, что за него заступился сам герцог Окделл, и теперь он выражал свою благодарность, стараясь быть повежливее. Впрочем, Дику было не до того, чтобы припоминать родословную: армия совершала длительный марш-бросок по степи, под палящим солнцем, и они с Манриком по вечерам едва доползали до своих коек. Впрочем, довольно часто генерал никак не мог обойтись без ехидных замечаний в адрес Дика.

Не прошло и недели с тех пор, как они вышли из Тронко, а Дик уже умудрился свалиться с солнечным ударом и пару дней ехал в лекарском обозе. За это время Алва даже не прислал никого справиться о его здоровье, тогда как Манрик душу вытряс из пожилого лекаря, требуя, чтобы тот сделал всё возможное для его порученца. И вскоре Дик стал испытывать к навязанному ему генералу смутное уважение. В конце концов он сообразил, что Манрик, несмотря на отвращение к военной службе, из кожи вон лезет, чтобы выполнять свои обязанности хорошо, и нельзя было винить его за то, что он требует этого и от Дика.

— Вы не видели сегодня Алву? — спросил Дик, чтобы нарушить тишину, прерываемую лишь биением мотыльков о стекло лампы.

Манрик покачал головой:

— Только издали. И хотел бы я знать, какого Леворукого мы бродим по степи уже месяц?

Дик вздохнул и отложил ызаргов.