Мотыльки

Повисла пауза, во время которой Дик сообразил, что, наверное, говорить этого не следовало, а Манрик пошёл красными пятнами.

— Вы ещё и издеваетесь?!

Но бегающий взгляд выдавал его с головой: генерал боялся, что Дик сказал правду. Или, наоборот, хотел, чтобы его слова оказались правдой?

— Я не издеваюсь, — обозлился Дик, — он целовал вас на этом самом месте, а я был вынужден на это смотреть!

Манрик рванул завязки рубашки.

— Вам померещилось. С чего бы ему меня целовать?

— Ну, вообще-то вы сами его попросили…

— Я его попросил, — потерянно повторил Манрик. — И он… Окделл, если вы издеваетесь, скажите сразу, я вас вызову!

— Клянусь честью, — сказал Дик, с интересом наблюдая, как генерал пунцовеет до корней волос. — Это чистая правда.

Манрик ещё раз взглянул в записку, которую комкал в руке.

— А при чём тут какие-то извинения, которые вы с Феншо якобы должны мне принести?

— Ну… — Дик переступил с ноги на ногу, но решил, что поцелуй всё равно был самым страшным, а значит, и всё остальное можно рассказать. — Вы тут говорили много… всякого… про себя. А мы с Алвой сидели и слушали. Потом он вас уложил спать, поцеловал и ушёл, а мне сказал, чтобы я извинился. И вообще-то я это уже сделал, господин генерал. Я попросил вас меня простить.

Манрик самым вопиющим образом проигнорировал его извинения во второй раз. Он вскочил, пошатнулся, добрался до стола, отбросил лист со стихами, взял чистый и написал на нём несколько строк. Прижал его рукой и заговорил совсем другим тоном:

— Послушайте, Окделл, мне не нужны ничьи извинения, и можете не повторять их. Будьте добры, доставьте эту бумагу Алве и больше не утруждайте себя, находясь рядом со мной.

Дик схватил лист, с радостью выскочил из палатки наружу и замер, сообразив то, чего не понял вечером: если генерал просил Алву его поцеловать, значит, он погряз в гайифском грехе и ужасно стыдится того, что об этом стало известно! А если он сейчас возьмёт и застрелится, а Дик держит его предсмертную записку? Может быть, даже с признанием в преступной страсти! Нет, каким бы неприятным человеком ни был Манрик, герцог Окделл не будет способствовать его смерти. Он ведь вчера так плакал и изливал душу! И ещё пишет такие стихи…

Дик ворвался в палатку, уже готовый выбить из рук генерала пистолет, но никакого пистолета не оказалось: Манрик держал в руке стакан. Он хочет отравиться?

— Не делайте этого! — воскликнул Дик. — Пожалуйста! Ведь всё это можно исправить?

Генерал с недоумением посмотрел на него:

— Корнет Окделл, чего именно я не должен делать?

— Убивать себя!

— Признаюсь, — заговорил Манрик, не сводя глаз с Дика, — у меня была такая мысль. Но в конце концов я решил, что просто подам в отставку и куда-нибудь уеду.

Заглянув в бумагу, которую всё ещё сжимал в кулаке, Дик обнаружил, что это в самом деле прошение об отставке.

— Простите, — пробурчал он и собрался уходить, но Манрик окликнул его:

— Неужели вас действительно печалит моя судьба?

Дик внезапно вспомнил, как они с Оскаром соглашались, что Манрика надо удавить, утопить и скормить ызаргам, и вздрогнул. Они всего лишь дурачились от скуки, не понимая, что слова могли обернуться правдой, а смерть для всех одна.

— Да. Теперь да, — ответил он и ушёл.

Алва разорвал прошение на мелкие клочки и не глядя смахнул со стола.

— Передайте генералу Манрику, что завтра начинается переправа армии, — сказал он. — И что он волен либо идти с основными силами, либо остаться защищать Тронко. И что сегодня вечером я его навещу.

У Дика заполыхали уши. Мало ли что Алва сказал, может, они как раз грехом и собираются заняться! Он передал приказ, не поднимая взгляда, и хотел уйти.

— Если увидите генерала Феншо, передайте ему, что он может зайти ко мне, — сказал Манрик.

Восторга это поручение не вызвало, но отправиться на поиски пришлось. Манрик хочет получить извинения — ну что ж, он имеет на это право, ведь его в самом деле оскорбили.

Оскар нашелся среди других офицеров. Дик направился к нему, прислушиваясь к тому, что говорит остальным его приятель.

— … Я, конечно, извинюсь перед этой рыжей скотиной, раз на то было повеление самого Проэмперадора, но скотина от этого не перестанет быть ско…

Оскар осёкся, когда Дик схватил его за плечо и развернул к себе:

— Дуэль. Немедленно.

— Окделл, что с вами? Вы пили? — попытался отшутиться Феншо и удивлённо хохотнул.

— Вы не смеете оскорблять генерала Манрика, — терпеливо объяснил Дик, хотя внутри у него всё клокотало от злости. Оскар не видел чужих слёз и отчаяния, он не знает, каково быть всеми ненавидимым. А он, Дик, знает и должен заступиться за слабого, пусть это и навозник. — Завтра армия отправляется на тот берег, и утром у нас не будет времени.