Мотыльки

Алва казался безумным: он, ничуть не страдая от солнца, гарцевал впереди всей армии на Моро, распевая песни или беседуя со своими кэналлийцами и адуанами, и, казалось, чувствовал себя не на войне, а на увеселительной прогулке. Про вверенные ему войска он забыл вовсе. По вечерам в его палатке собирались те, кого с натяжкой можно было назвать его друзьями, но ни Дик, ни Манрик даже не думали о том, чтобы тоже заглянуть на огонёк. Дик уже почти перестал считать себя оруженосцем Алвы, а Манрик… наверное, слишком уставал к вечеру, следя, чтобы всё было в порядке. Или… Дикон тщательно гнал от себя непристойные мысли, но они возвращались снова и снова, шуршали по ночам травой за стенками палатки, таились в тенях.

Может ли так быть, что генерала одолевает посланное Леворуким искушение и он борется с ним день за днём? Не потому ли он так выматывается, присматривает за своими частями, по четыре раза проверяет, как устроился лагерь и как он защищён, — всё для того, чтобы не думать об Алве? Конечно, Алва для кого угодно может стать искушением, не зря эр Август говорил, что он не брезгует мужчинами. Вот генерал и старается его лишний раз не видеть, чтобы не поддаться соблазну! И помимо уважения Дик проникся ещё и жалостью. Мало того, что Манрика третирует родной отец, так он ещё и вынужден бороться с греховной склонностью!

— Я сегодня подумал, что вы, наверное, неправильно подходите к сочинению стихов, — вдруг заговорил Манрик, постукивая пальцами по столу. Стук раздражал, но Дик научился терпеть и эту привычку генерала, раз уж стерпел всё остальное. К тому же о поэзии он говорил всегда интересно и не раз помогал Дику советом.

— А как надо?

— Вы слишком разбрасываетесь, — объяснил Манрик. — Собираете в один сонет и розы, и слёзы, и прекрасные глаза… Поймите, необязательно так делать, чтобы передать читателю то, что вы хотите сказать. У Веннена в шестьдесят шестом сонете говорится про забытый на скамейке веер. Всего лишь веер, а за ним — история любви. С помощью одной детали можно поведать, что у вас на душе…

Дик задумался о том, что же у него на душе сейчас. Только усталость. Но какая деталь может рассказать об усталости? Каракули в тетради? Брошенный на спинку стула мундир? Ужин, съесть который не осталось сил?

Один из мотыльков перестал биться о лампу и, сложив крылья, пополз по столу. Манрик безжалостно отодвинул стекло, и через мгновение обгоревшие останки насекомых попадали на столешницу.

— Зачем вы это сделали?

— Они слишком сильно жаждали этого света.

Генерал сидел, склонив голову набок, и рассматривал всё ещё ползущего по столу уцелевшего мотылька. В карих глазах тлели золотистые искорки, и это было так красиво, что Дик невольно залюбовался.

— Но вы же знали…

— Я знал, они — нет… Окделл, это всего лишь глупые насекомые!

Голос Дика дрогнул, когда он заговорил:

— У Дидериха с мотыльками, рвущимися на огонь, сравниваются люди… Будете утверждать, что ничего не подразумевали?

Манрик потёр глаза жестом, слишком похожим на жест Алвы, но Дик едва обратил на это внимание. Ведь Манрик чаще всего говорил не то, что он ожидал от него услышать, и это было интересно.

— Едва ли подразумевал, просто хотел помочь им в их стремлении. Но с Дидерихом уже не поспоришь. Некоторые людские мечты горят ярче пламени… а убивают дольше и куда больнее.

Дик посмотрел на приткнувшегося у чернильницы мотылька, подхватил его за крылышко, бросил внутрь лампы и задвинул стекло.

Утром Дик был занят исключительно бытовыми нуждами: он хотел раздобыть косынку и повязать её на кэналлийский манер, потому что в шляпе было слишком жарко. Он возился с узлом, когда первые отряды уже маршировали по степи, и Дик рисковал отстать ото всех. Узел завязываться не желал, ветер рвал кусок ткани из рук, Сона побрела куда-то прочь от хозяина, и Дик уже стал злиться.

— Корнет Окделл, вам не пришло в голову спросить у южан, как это правильно делается?

Манрик, раздражённо кривясь, соскочил с лошади, развернул Дика спиной и парой движений крепко затянул концы косынки у него на затылке.

— Марш вперёд, не отставать, — скомандовал он и поспешил дальше. Дик догнал его, пристроился рядом, закашлялся, глотая поднятую пыль.

— Спасибо, — просипел он. — У южан я бы ничего спрашивать не стал, ещё не хватало.

Он уже решил, что Манрик ему не ответит, как вдруг генерал заговорил, вглядываясь в даль, где чуть в стороне от растянувшейся колонны гарцевал Алва.

— Я уже сообщил вам, герцог Окделл, что у вас каша в голове, и повторю это ещё раз, — сказал он. — Вы почему-то считаете, что имеете право относиться к окружающим вас людям как к дикарям. Тем не менее, любой из этих кэналлийцев в случае чего прикрыл бы вас собой. И не потому, что Алва им так приказал, а просто потому, что однажды он выбрал вас и в глазах этих людей вы не можете быть плохим.