Мотыльки

— Тогда пишите «далёк» и прозябайте в рамках классической поэзии, в которой не нашлось места грандиозному образу пня…

Дик искренне рассмеялся и принялся писать сонет. Он испортил два листа, прежде чем решил, что его творение достойно быть прочитанным вслух.

— Читайте, — велел Манрик, но глаз так и не открыл. Дик откашлялся:

— С весенним ветром пляшет мотылёк,

Чуть опьянев от запахов цветочных.

Огонь затих, нестрашен и далёк,

Чтоб с новой силой разгореться ночью.

Она придёт — огонь поборет тьму,

Взовьётся к небу, звёзды затмевая,

Сжигая всё. И не понять ему:

Мы так умрём — не вывезет кривая.

Как погасить его — и заодно

Унять толчки предательского пульса?

Он жжёт внутри отравленным вином,

Он ослабевших крылышек коснулся…

Мне в душу въелись отблески огня.

Ты не согреешь — так сожги меня.

Дик поднял голову и обнаружил, что Манрик закрыл лицо руками и мелко вздрагивает.

— О-о, бесподобно! — простонал генерал. — Не вывезет кривая! Знаете, лучше бы котелок, честное слово!

— Что вам не нравится? — насупился Дик. — Я написал так, как вижу!

Манрик, фыркая, поднялся с койки и, подсев к нему, отнял тетрадку.

— Кривая не вывезет! Так простонародье выражается, разве вы не знаете? Что вы вообще хотели сказать?

— Ну… что огню всё равно… он же огонь, — пробормотал Дик, ужасно расстроившись. Манрик опять нашёл к чему придраться!

— Почему мотылёк опьянел «чуть»? У вас оставался лишний слог? И где вы видели пьяных мотыльков? Зачем цветы, если дальше вы эту тему никак не развиваете? «Звёзды затмевая» — это избито и банально… Кто вас там жжёт? Пульс? Огонь? И с каких пор в вас огонь въедается, вы его со ржавчиной перепутали?

— Ну, знаете! — вскипел Дик. — Не нравится — пишите сами!

Вместо ответа Манрик подошёл к выходу, отогнул край полога и с минуту смотрел в темноту.

— Третье четверостишие оставьте, остальное переделайте, — сказал он и, потеряв к Дику всякий интерес, снова упал на койку. — Только не сегодня, сегодня уже спать пора.

Недовольный Дик послушно потушил лампу и, раздевшись, забрался под одеяло, но сон не шёл. Ну ладно, кривая — это в самом деле перебор, но вот остальное-то? Он ворочался с боку на бок, прикидывая и так и этак. Неподалёку, тихо переговариваясь, прошли сменившиеся караульные, потом заржала лошадь. Дик перевернулся снова.

— Корнет Окделл!

— Что такое? — подскочил Дик.

— Хватит там ворочаться! — велел Манрик. — Только спать не даёте. Не перестанете — встану и… и… научу плохому!

Дик приоткрыл рот: в его понимании «плохое» с сочинением стихов не вязалось.

— Чему — плохому? — осторожно спросил он. Мало ли что взбредёт Манрику в голову!

Генерал помолчал, видимо собираясь с мыслями.

— Может, вас действительно научить? — задумчиво произнёс он. — Или тогда придётся поутру прогуляться с вами подальше от лагеря?

Дик тоже задумался. Вряд ли это плохое было чем-то опасным, раз Манрик говорил об этом так спокойно и буднично. Но при чём тут стихи? Может, есть какой-то способ избавиться от мук творчества? И этот способ может быть оскорбительным — а если нет? Любопытство победило.

— А научите! — храбро сказал Дик.

— Чтобы вы подняли крик на весь лагерь? Ну уж нет, спасибо, — отказался Манрик и натянул одеяло.

— Я не буду поднимать крик! — возмутился Дик.

— Ага, побежите жаловаться Алве и проситься обратно.

— Не буду я к нему проситься! Ещё чего не хватало! Чтобы он надо мной опять издевался?

Манрик сел на койке:

— Слово дворянина?

— Слово дворянина! — подтвердил Дик. Он уже понял, что речь идёт не о написании скабрёзных стихов. Но тогда о чём?

Манрик тихо выругался, пересёк разделяющие их несколько шагов и сдёрнул с Дика одеяло.

— Вы что делаете? — возмущённо спросил Дик.

— Что и обещал, — был ответ, и в следующий момент Дик понял, что по собственной глупости попал в беду.

Завязки на его панталонах распустились от одного движения, и тёплая ладонь легла ему на живот. От ужаса и изумления Дик потерял дар речи: уж такой наглости он в Манрике не подозревал.

— Вы с ума сошли? — воскликнул он, когда смог совладать с собой. — Я вас…

Дик потянулся было к изголовью за кинжалом, но Манрик шикнул на него, и он замер. Творилось нечто недопустимое и позорное, то, чего никогда не должно было произойти с герцогом Окделлом. Но от того, что чужие пальцы грубовато обхватили его член, по позвоночнику пробежала дрожь, такая сильная и сладкая, что Дик поддался ей почти мгновенно. Не было сил выхватить кинжал и показать кое-кому, что он забылся.