Мотыльки

Генерал держался в седле очень прямо, губы его были сурово поджаты, и обращать внимание на каких-то там порученцев он, разумеется, не собирался. Дик назло ему взялся напевать песенку, подслушанную у Алвы.

— Окделл, прекратите! — не выдержал Манрик при четвёртом повторении.

— А что? Красивая песня, — обиделся Дик, и впервые после сегодняшней ночи они посмотрели друг другу в глаза, не мельком, а пристально.

Манрик первым отвёл взгляд.

— Окделл, — тихо сказал он, глядя на гриву своей лошади. — Я должен извиниться перед вами за то, что вчера сделал. Я был не в себе и прошу у вас прощения.

— Значит, Леворукий, — протянул Дик, внимательно глядя на него и припоминая молитвы.

— Леворукий?

— Он заставил вас это сделать, — объяснил Дик. — Матушка говорила мне…

— Окделл! При чём здесь ваша уважаемая матушка? Я сделал это сам, и никакой Леворукий…

— А почему вы тогда это сделали? — допытывался Дик.

— Потому что… — Манрик запнулся, взглянул искоса. — Потому что я этого хотел. Хотел показать вам, что не всё, что вы считаете плохим, на самом деле таковым является. А в итоге сорвал на вас злость. Вы были добры ко мне, а я обошёлся с вами грубо. Если хотите, договоримся о дуэли после окончания войны.

Дик с минуту молчал, а потом сообразил.

— Так вы просите прощения за то, что применили силу, а не за то, что… — он едва не покраснел снова, вспомнив, как именно происходило его совращение.

Манрик закатил глаза:

— Я не собираюсь просить прощения за то, что избавил от бессонницы вас и себя заодно. Но удерживать вас силой было, по меньшей мере, невежливо.

Дик замялся.

— Ну… вы же не всё время удерживали, — робко сказал он.

— Верно, — ухмыльнулся Манрик. Он уже не был так бледен, как раньше, и не смотрел настороженно. — Так что же дуэль?

— Не надо никаких дуэлей, — проворчал Дик. — Если бы я вас не разбудил, ничего бы не было.

И он задумался, глядя на унылый пейзаж вокруг, пока наконец не смог задать мучащий его вопрос:

— Господин генерал, вы полагаете такие… вещи нормальными?

Манрик вздохнул:

— Честно — полагаю. С вами на самом деле никто о подобном не разговаривал? Вы не знаете, чего ждать от себя самого?

Нахмурившись, Дик покачал головой:

— О чём — таком? О… гайифском?

— Нет же! Разрубленный Змей! Похоже, мне выпала нелёгкая участь…

С ними поравнялся Алва:

— Ну как, юноша, вы не устали от однообразия пейзажей?

— Устал, — признался Дик, ожидая подвоха. Но его не было. Алва перебросился парой слов с Манриком и погнал коня прочь.

Прошло два дня; армия продолжала путь и наконец достигла Саграннских гор.

Пейзаж совершенно изменился: над головой нависали крутые скалы, в воздухе витала меловая пыль. Дик с интересом рассматривал окружающее, находя сходство с родным Надором.

Вскоре армию встретили местные жители, вызвавшиеся провожать отряды вглубь гор. Дик уже знал, что племя бакранов — полудикие козопасы, но был совершенно не готов увидеть огромных козлов, которые скакали по тропинкам со всадниками на спине. Передовой отряд достиг убогого бакранского селения, где Алву встретили как короля. Маршал чувствовал себя совершенно свободно, принимал почести и угощение, а Дик со всё возрастающей брезгливостью смотрел на местных жителей и их дома, в которых скотина жила вместе с людьми.

Переночевав в селении, на следующий день они прибыли в «столицу» местных земель — деревню, которая была немногим побольше предыдущей. Дик ужасно устал: он почти не спал эту ночь, мешало зловоние, царившее в деревне, и почти ничего не мог есть, потому что его тошнило от отвращения при одном виде козьего сыра, которым их потчевали.

Нужно было вместе со всеми слезть с коня и идти вперёд, и Дик пошёл, едва скользя рассеянным взглядом по сложенным из камня укреплениям, по стае огромных, но дружелюбных собак, по козам и по самим бакранам, которые издалека смотрели на прибывших и не подходили близко.

Кто-то тронул его за локоть, и Дик не сразу понял, что должен обернуться.

— Окделл, с вами всё в порядке? — спросил Манрик.

Дик только помотал головой: ему определённо было нехорошо. Убогое поселение завертелось перед глазами вместе с козами, собаками и бакранами, а земля качнулась вперёд.

Придя в себя в темноте, воняющей животными, Дик долго пытался сообразить, как он согласился ночевать в такой грязи. Потом вспомнил, что упал в обморок прямо посреди селения и наверняка испортил Алве всю дипломатию. Ну, так ему и надо.

Сверху Дика укрывало что-то, похожее на шкуру со свалявшейся шерстью, отчего было хорошо и тепло, и он сладко потянулся и перевернулся на другой бок.

— Окделл! — шёпотом окликнула темнота, и он вздрогнул от неожиданности.