Мотыльки

Каждое слово он закреплял поцелуем, и Дик, почти не слушая, невольно жмурился от мягких прикосновений к щекам, скулам и подбородку. Он знал, что его долг как герцога Окделла и истинного эсператиста — вырваться и убежать, а ещё лучше — ударить, но руки сами цеплялись за отвороты генеральского мундира, и здравый смысл уплывал куда-то вместе с мыслями о матушке, о Марке и Лаконии, о Штанцлере и долге перед великой Талигойей. В конце концов, с ним пока не делали ничего, что причиняло бы ему боль или неудобства.

— А вы тут, конечно же, ни при чём, — закончил Манрик и вдруг стиснул его в объятиях. — Нахальный мальчишка, кто же так соблазнительно ложки облизывает?

— Я? — предположил Дик, вспомнив, как Марианна в его присутствии, кокетничая, ела пирожное. — Но я же не хотел!

— Всё вы хотели…

Дик уже успел почувствовать, что его телу совершенно безразлично, человек какого пола и происхождения его целует, и он расценил это как подлое предательство.

— Может, так нельзя? — попробовал он возразить, но после очередного поцелуя совсем забыл, что хотел сказать.

— Весело, — зашептал Манрик, прижимая его к себе и пытаясь перевести дыхание. — Ты ни кошки не знаешь и не умеешь, я знаю, но не умею… Вот Чужой! Ладно, раздевайся, что ли…

Ошарашенный, Дик даже не обратил внимания на неожиданную фамильярность. Он знал, что, если сейчас разденется, произойдёт нечто, чего уже нельзя будет исправить или обратить в шутку.

Видя его нерешительность, Манрик сам рванул с него мундир, стянул рубашку. Дик не сопротивлялся, прикосновения тёплых ладоней к спине словно заворожили его, и он только ёжился, приоткрыв рот от удивления. Крючки чужого мундира расстегнулись на удивление быстро, и он поразился собственной смелости и той охоте, с которой собрался предаваться имперской любви.

Манрик гладил его по спине, словно не зная, что делать дальше. Дик, дурея от собственной храбрости, стащил с него рубашку, отбросил куда-то в сторону, и она упала на стол, взмахнув рукавами, словно крыльями.

Ему стало неуютно под оценивающим и голодным взглядом — и одновременно хорошо.

— Ну, сапоги прочь, — велел Манрик. Дик не посмел ослушаться вышестоящего офицера, хотя понимал, что никакая человеческая иерархия между ними уже не действительна.

Потом он испуганно охнул, схватившись за штаны, но был немедленно из них вытряхнут:

— Отставить стесняться, у меня сейчас то же самое…

Вслед за штанами в угол палатки отправилось исподнее. Устыдившись, Дик прикрылся руками, но от прикосновения желание только усилилось. Он пришёл в себя уже лежащим навзничь на койке, прижатый тяжёлым телом. От поцелуев и ставшего душным воздуха кружилась голова, в живот упирался твёрдый член Манрика, и это было ужасающе стыдно, преступно и хорошо.

Вскоре Дик догадался, что за ласками должно последовать что-то, чего он ещё не знает, и испугался неизбежности этого знания.

— Пожалуйста… — жалобно простонал он. — Что вы… что вы хотите со мной сделать?

— Вам придётся немного побыть дамой, — так же шёпотом ответил Манрик. — Но если вы не хотите…

Дик подумал, что хуже самого преступления может быть только преступление, не совершённое из трусости. А он никогда не был трусом!

— Хочу, — быстро сказал он. — А как это — дамой? Ведь на самом деле я не дама!

И страх, что сейчас он перестанет быть тем, кем всегда был, возобладал. Дик попытался вырваться, но Манрик не позволил ему.

— Тихо, — велел он. — От этого не умирают.

Дик отогнал мысль о коварстве гайифцев и понадеялся, что в самом деле не умрёт. И вскоре он почти забыл о том, что ему предстоит: поцелуи и поглаживания распаляли его всё сильнее. Дик мотал головой, боялся стонать, боялся открыть глаза.

Когда он был готов на всё, лишь бы ему позволили испытать удовольствие, вдруг пропала приятная тяжесть, что-то звякнуло у стола, и Дик недовольно заворчал, изгибаясь пылающим телом. Лампа на столе вспыхнула ярче и погасла. В палатке стало совсем темно, только было слышно, как шуршат мотыльки, бьющиеся о парусиновые стенки.

Манрик вскоре вернулся, снова лёг между его разведённых бёдер и скользкими от масла пальцами провёл у него между ягодиц.

— Будет больно — кусайся, царапайся, только не ори, — предупредил он. — Услышат.

Дик сжался, поняв, что пора побыть дамой. Во рту у него пересохло от страха и волнения. Когда Манрик толкнулся в него, раздвигая сжатую плоть, Дик от неожиданности дёрнулся и ухитрился заехать ему коленкой по рёбрам. Тот зашипел, выругался, но медленных движений не прекратил. Дик едва не взвыл, пытаясь проморгаться от выступивших слёз, а потом вспомнил предупреждение и от души прихватил подлого совратителя зубами за плечо.

Солоноватый вкус кожи ударял в голову лучше, чем «Дурная кровь», однако боль всё длилась и длилась, и наконец Дик, не выдержав, всхлипнул и попытался спастись.