Мотыльки

Манрик принялся утешать его торопливыми поцелуями; Дик, весь трясясь, обхватил его за плечи, потому что знал, что так полагается при близости.

— Что, с настоящей… дамой лучше? — спросил он сквозь зубы. Ответом ему был тихий стон и бессильное ругательство. Манрика откровенно трясло, руки у него подламывались, и он даже не мог приподняться повыше.

— Я не зна-аю… — различил Дик сдавленный шёпот у себя над ухом. — И почему я раньше… а-а, тесно-то как…

Первый сильный толчок отозвался болью, на четвёртом боль обожгла в последний раз и переплавилась в тягучее постыдное удовольствие. Дик послушно держал ноги на весу, помня, как это делала Марианна, и пытался просить прощения у Создателя за то, что удовольствие получено неправильным путём, но ничего не выходило — он не мог связать и двух слов.

— Дик, я сейчас… — простонал Манрик, уткнулся ему куда-то в шею и содрогнулся всем телом.

Осознание, что он стал источником чужого удовольствия, потрясло Дика до глубины души, он непроизвольно подался навстречу, и этого последнего движения хватило, чтобы его, как глупого мотылька, пожрал огонь, окончательно и бесповоротно.

Глава четвёртая

На узкой койке с трудом получалось улечься вдвоём, но Дик сразу заявил, что не пойдёт в холодную постель. После того, что случилось, он боялся оставаться один, боялся, что его постигнет кара, а сонное дыхание Манрика немного, но всё же успокаивало.

Кто бы думал, что всё так обернётся! За два месяца он прошёл путь от нескрываемого отвращения до обжигающего наслаждения. Вредный и злобный Манрик — всё это было ложью, призванной отпугнуть чужаков. Дик стал для него своим — и были стихи, вечера плечом к плечу над потрёпанной тетрадкой, неожиданная откровенность, общий огонь, а вот теперь и телесная близость.

— Не спишь?

— Не сплю, — признался Дик. — Думаю.

— О чём?

— Это я сгорел или мир?

Манрик вздохнул, перевернулся поудобнее. Было и хорошо, и одновременно чуть стыдно ощущать рядом обнажённое тело, и Дик придвинулся поближе.

— Мир — это то, что ты о нём думаешь. Ты думал одно, а вышло всё иначе. Никто не сгорел, просто ты стал видеть по-другому.

— А вы?

— Во-первых, я тоже, а во-вторых, к любовнику обращаются на «ты» или по имени. Только на людях меня«Лео» не назови… — Манрик зевнул и положил подбородок ему на макушку.

— А может, это всё-таки неправильно? — робко предположил Дик, дыша ему в плечо. — Ну, то, что мы с тобой…

— Тебе хорошо?

Дик прислушался к себе: измождённое тело было полно приятной усталости, совсем не похожей на ту, что неизменно одолевала к вечеру.

— Да… и я, кажется… счастлив, — Дик смутился, признавшись, хорошо, в темноте не было видно его лица.

— Расстреляться и повеситься по приказанию великого Манрика? — последовал ехидный вопрос, и Дик подскочил как ужаленный:

— Что?! Ты знал?!

— Конечно, знал, громче Феншо горланит только Понси… Спи лучше, не морочь себе голову…

Дику снилось что-то яркое: то ли солнце, то ли огонь, — он купался в золотом сиянии, ничуть не обжигаясь, нырял, как в невесомую светлую воду, и…

— Окделл!

Дик подпрыгнул, ещё не совсем проснувшись, охнул от неожиданной боли и разлепил глаза.

Манрик сидел рядом с ним, в панике оглядываясь по сторонам. Луч солнца проникал сквозь прореху в потолке и падал как раз ему на макушку.

— Окделл, мы проспали!

Поспешно собирая разбросанную одежду, Дик представлял, что их уже хватились и вот-вот кто-нибудь заглянет.

Они выглянули из палатки. Солнце стояло уже высоко, рыжий козёл ощипывал куст неподалёку.

— Я пойду, сделаю вид, что давно проснулся… — неуверенно сказал Дик. Его терзали смутные сомнения, что всякий, кого он встретит, сразу догадается по каким-то неуловимым признакам, что именно он сотворил этой ночью.

— Иди, — сказал Манрик, и впервые за утро они встретились глазами. В ту же секунду Дика пронзил страх: а что, если проклятый навозник сейчас с улыбочкой поблагодарит его за оказанную услугу и отправится писать отчёт тессорию о завоевании надорских тылов?

Видимо, паника явственно отразилась у него на лице, потому что Манрик втянул его обратно за полог и надолго приник к губам, не стыдясь и не давая стыдиться.

— Так понятнее? Или понятнее, когда орут?

— Не надо орать, вдруг люди догадаются, — сказал Дик и ушёл, стараясь следить за походкой.

Ему повезло, он быстро нашёл Эмиля. Савиньяк был, по обыкновению, весел и бодр и как раз куда-то направлялся.

— А, вот и корнет Окделл! — поприветствовал он Дика. — Вас уже сам Алва будить ходил, да сказал, что вы дрыхнете, как последние сони!

С этими словами Эмиль умчался, а Дик развернулся и, не чувствуя ног, пошёл обратно.