Фандом: Отблески Этерны. Одно маленькое недоразумение может изменить всё.
Добавить в моё избранное
344 мин, 52 сек 21147
Видимо, причиной тому был вчерашний дождь.
Позёвывая, Дик собрался пройти через деревню, но не тут-то было. Ему навстречу вышла бакранка с вязанкой хвороста, но вдруг остановилась, вскрикнула, выронила свою ношу и повалилась Дику в ноги прямо посреди улицы.
Дик, растерявшись, хотел обойти её, — мало ли какие у диких козопасов суеверия и приметы, — но не успел. Через минуту, казалось, вся деревня, сбежавшись, лежала перед ним ничком, а самые храбрые пытались коснуться его сапог. Наверное, нужно было возвратиться назад и поискать путь в обход этих сумасшедших. Дик повернулся и обомлел от неожиданности: позади него оказалась неизвестно как подкравшаяся старуха колдунья, держащая в руках обтянутый кожей круг. Он ударила в него ладонью, раздался глухой звук, а все колокольчики, которыми круг был украшен, разом зазвенели.
— Айя-а-а-а! — начала старуха глухим голосом, обходя вокруг Дика и отгоняя бакранов подальше. — А-ийа-ийа-ийа-а!
— Сударыня… — начал Дик, но сообразил, что вряд ли кто здесь понимает талиг. — Сударыня, вы не видели генерала Манрика? Я должен быть у него через пятнадцать минут!
— Ай-а, о-о-о-ойа! — был ответ, сопровождаемый мерными глухими ударами. Дик пошатнулся, ему показалось, что от звуков необычайно сильного старческого голоса у него внутри дрожат невидимые струны. Он предчувствовал каждый удар всем существом, лежащие ничком бакраны то виделись чётче, то двоились в глазах, перья и колокольчики так и мелькали перед его взглядом, горные вершины то ли рушились, сбрасывая с себя надоевшую каменную ношу, то ли жадно впитывали каждый звук, вплоть до его собственного вздоха…
И внезапно всё кончилось.
— Слава молодому господину, сыну Камня, — произнесла старуха на талиг, остановившись перед Диком и глядя на него бесцветными глазами из-под густых бровей. Дик сморгнул, чтобы прогнать наваждение: ему показалось, что перед ним стоит не старуха, а девушка, только почему-то согнувшаяся под тяжким бременем и закутанная в разноцветные куски ткани так, что не было видно фигуру. Когда он пришёл в себя, улица была пуста, и только женщина с вязанкой хвороста спешила куда-то по своим делам.
После этого случая с Диком больше не происходило никаких странностей. Горы будто расцвели после дождя: везде вместо чахлых былинок покачивалась густая мягкая трава, немногочисленные деревья казались выше, а их листва — гуще, и даже камни словно пели, когда Дик поутру бежал через деревню на занятия скалолазанием. Однажды он понял, что не он один заметил изменения. Выйдя с Алвой за околицу, Клаус Коннер тыкал толстым пальцем куда-то вверх и убеждал:
— Господин Прымпердор, разве ж я врать буду? Голая та скала была, что баба в бане, уже несколько лет, сами, небось, видели, ни кустика на ней не росло! А сейчас что?
Дик взглянул на упомянутую скалу и обнаружил, что несколько коз, взбираясь по уступам, щиплют на ней сочную травку.
— Ну и что? — Алва пожал плечами. — Видимо, сильный дождь способствовал росту растений, ничего особенного я не вижу. Нам это только на руку: если у Барсовых Врат творится то же самое, нам будет легче подобраться.
— Дык как же на скале-то? — начал Коннер. — Там земли нет и не было!
Алва взглянул на него, и он замолк.
Дик по-прежнему обдирал руки о верёвки и о поросшие травой скалы, вечерами ждал Манрика или изучал окружающие деревню горы, пытался сочинять сонеты, дышал свежим воздухом, а ночами самозабвенно и покорно ложился в постель, подставлялся ласкам и учился ласкать сам.
В густой траве быстро завелись полчища бабочек, мотыльков и светлячков, и Дик, изредка останавливая взгляд на ярком пятнышке крылышек среди прохладной зелени, размышлял о своей и чужой хрупкости, о войне, о смерти — и дышал, торопился жить, зная, что случайная пуля вполне может оборвать его бессмысленный, но прекрасный полёт.
— А вы расцвели, юноша, — заметил однажды Алва. — Свежий воздух определённо пошёл вам на пользу.
Дик посмотрел на него и не увидел проклятого Ворона, убийцу Эгмонта Окделла. Перед ним на нагретом солнцем камне сидел красивый усталый мужчина, на плечи которого легла ответственность за исход войны.
— Зачем вы это сделали? — неожиданно для самого себя спросил Дик.
— Сделал что? Выражайтесь яснее, юноша, я, видимо, неспособен постичь всю высоту полёта вашей мысли.
— Зачем вы согласились стать Проэмперадором? Зачем вам эта война?
Алва взглянул на него как на умалишённого.
— Лучше войны только вино и женщины, и то не всегда, — нравоучительно сказал он. — И разве вы не знаете, какое наслаждение — убивать врагов?
Раньше Дик поверил бы ему, но не теперь.
— Радоваться чужой смерти будет только душевнобольной или идиот, — припомнил он давнишний разговор с Манриком. — Вы не похожи ни на того, ни на другого.
Алва, прищурившийся было на солнце, открыл один глаз.
Позёвывая, Дик собрался пройти через деревню, но не тут-то было. Ему навстречу вышла бакранка с вязанкой хвороста, но вдруг остановилась, вскрикнула, выронила свою ношу и повалилась Дику в ноги прямо посреди улицы.
Дик, растерявшись, хотел обойти её, — мало ли какие у диких козопасов суеверия и приметы, — но не успел. Через минуту, казалось, вся деревня, сбежавшись, лежала перед ним ничком, а самые храбрые пытались коснуться его сапог. Наверное, нужно было возвратиться назад и поискать путь в обход этих сумасшедших. Дик повернулся и обомлел от неожиданности: позади него оказалась неизвестно как подкравшаяся старуха колдунья, держащая в руках обтянутый кожей круг. Он ударила в него ладонью, раздался глухой звук, а все колокольчики, которыми круг был украшен, разом зазвенели.
— Айя-а-а-а! — начала старуха глухим голосом, обходя вокруг Дика и отгоняя бакранов подальше. — А-ийа-ийа-ийа-а!
— Сударыня… — начал Дик, но сообразил, что вряд ли кто здесь понимает талиг. — Сударыня, вы не видели генерала Манрика? Я должен быть у него через пятнадцать минут!
— Ай-а, о-о-о-ойа! — был ответ, сопровождаемый мерными глухими ударами. Дик пошатнулся, ему показалось, что от звуков необычайно сильного старческого голоса у него внутри дрожат невидимые струны. Он предчувствовал каждый удар всем существом, лежащие ничком бакраны то виделись чётче, то двоились в глазах, перья и колокольчики так и мелькали перед его взглядом, горные вершины то ли рушились, сбрасывая с себя надоевшую каменную ношу, то ли жадно впитывали каждый звук, вплоть до его собственного вздоха…
И внезапно всё кончилось.
— Слава молодому господину, сыну Камня, — произнесла старуха на талиг, остановившись перед Диком и глядя на него бесцветными глазами из-под густых бровей. Дик сморгнул, чтобы прогнать наваждение: ему показалось, что перед ним стоит не старуха, а девушка, только почему-то согнувшаяся под тяжким бременем и закутанная в разноцветные куски ткани так, что не было видно фигуру. Когда он пришёл в себя, улица была пуста, и только женщина с вязанкой хвороста спешила куда-то по своим делам.
После этого случая с Диком больше не происходило никаких странностей. Горы будто расцвели после дождя: везде вместо чахлых былинок покачивалась густая мягкая трава, немногочисленные деревья казались выше, а их листва — гуще, и даже камни словно пели, когда Дик поутру бежал через деревню на занятия скалолазанием. Однажды он понял, что не он один заметил изменения. Выйдя с Алвой за околицу, Клаус Коннер тыкал толстым пальцем куда-то вверх и убеждал:
— Господин Прымпердор, разве ж я врать буду? Голая та скала была, что баба в бане, уже несколько лет, сами, небось, видели, ни кустика на ней не росло! А сейчас что?
Дик взглянул на упомянутую скалу и обнаружил, что несколько коз, взбираясь по уступам, щиплют на ней сочную травку.
— Ну и что? — Алва пожал плечами. — Видимо, сильный дождь способствовал росту растений, ничего особенного я не вижу. Нам это только на руку: если у Барсовых Врат творится то же самое, нам будет легче подобраться.
— Дык как же на скале-то? — начал Коннер. — Там земли нет и не было!
Алва взглянул на него, и он замолк.
Дик по-прежнему обдирал руки о верёвки и о поросшие травой скалы, вечерами ждал Манрика или изучал окружающие деревню горы, пытался сочинять сонеты, дышал свежим воздухом, а ночами самозабвенно и покорно ложился в постель, подставлялся ласкам и учился ласкать сам.
В густой траве быстро завелись полчища бабочек, мотыльков и светлячков, и Дик, изредка останавливая взгляд на ярком пятнышке крылышек среди прохладной зелени, размышлял о своей и чужой хрупкости, о войне, о смерти — и дышал, торопился жить, зная, что случайная пуля вполне может оборвать его бессмысленный, но прекрасный полёт.
— А вы расцвели, юноша, — заметил однажды Алва. — Свежий воздух определённо пошёл вам на пользу.
Дик посмотрел на него и не увидел проклятого Ворона, убийцу Эгмонта Окделла. Перед ним на нагретом солнцем камне сидел красивый усталый мужчина, на плечи которого легла ответственность за исход войны.
— Зачем вы это сделали? — неожиданно для самого себя спросил Дик.
— Сделал что? Выражайтесь яснее, юноша, я, видимо, неспособен постичь всю высоту полёта вашей мысли.
— Зачем вы согласились стать Проэмперадором? Зачем вам эта война?
Алва взглянул на него как на умалишённого.
— Лучше войны только вино и женщины, и то не всегда, — нравоучительно сказал он. — И разве вы не знаете, какое наслаждение — убивать врагов?
Раньше Дик поверил бы ему, но не теперь.
— Радоваться чужой смерти будет только душевнобольной или идиот, — припомнил он давнишний разговор с Манриком. — Вы не похожи ни на того, ни на другого.
Алва, прищурившийся было на солнце, открыл один глаз.
Страница 34 из 97
