Мотыльки

Какая кровь, какая трава — там, впереди, ещё длится бой, и проиграть нельзя, главное сейчас — сохранить Талиг, чтобы потом он стал Талигойей и не достался врагам…

Дик поднялся и побежал вперёд, прикрывая лицо рукавом и кашляя от дыма. Под ногами горели какие-то доски, мимо промчалась лошадь без всадника, за которой по земле что-то волочилось. Дик, к несчастью, успел понять, что это её развороченные внутренности, глубоко вздохнул, но его всё равно вырвало на скользкие от крови камни бывшего двора крепости.

В дыму сверкали клинки, кто-то что-то проорал, на стене взорвался уцелевший до сих пор порох, рядом с Диком на землю обрушился булыжник величиной с его голову — и он снова побежал вперёд. В ущелье кипел бой; Дик ворвался в гущу сцепившихся тел, чувствуя что-то, чего не испытывал никогда раньше. Он наугад нанёс выпад, ответом стал крик, и ему под ноги вывалился бириссец с оскаленной рожей. Дик уяснил себе, как выглядят враги, и взялся расчищать дорогу в свалке. Он убил в первый раз, но не чувствовал ничего, кроме азарта. Дик забыл про предупреждения Манрика и вообще про всё. Его кольнули в плечо, но несильно, он ударил в ответ, совершенно не думая, — и второй бириссец упал с пронзённым горлом. Так же умер Колиньяр, но Дик не успел удивиться совпадению и тому, что теперь он убивает без тени жалости — почти как Алва.

Его вытолкнули в сторону, и он побежал туда, где талигойцы гнали основные силы барсов, где было больше лошадей и умирающие хрипели под их копытами. Жаль, что не попросился вместе с Манриком, тогда бы точно знал, где он и что с ним! Но теперь это было невозможно.

Он споткнулся о какого-то талигойца, зажимающего рану: пуля попала ему в живот. Отбил удар неизвестно откуда взявшегося барса, поднырнул под его клинок и уложил его рядом с талигойцем.

Дик не знал, как скоро оказался снова прижат к скале: крепость пала, но схватка ещё продолжалась, и на него насели сразу двое. Он не видел лиц, не различал движений, но знал только, что его ведёт ритм сродни тому, который отбивала ведьма, и что потерять ощущение этого ритма нельзя. Из дыма возникла фигура всадника, его короткие волосы висели сосульками, наверняка мокрые от пота и крови. Он поднял лошадь на дыбы, замахнулся. Блеснул клинок, и один из бириссцев повалился ничком, Дик прикончил второго и лишь тогда поднял глаза.

— Закатные твари, Окделл, — прохрипел Манрик сорванным голосом и спрыгнул с лошади. — Сказал же — не лезть!

— Лео, — выдавил Дик, трезвея после восторга боя и с ужасом глядя на трупы. — Лео, это я…

— Это ты, — подтвердил Манрик. — Марш… куда-нибудь!

У Дика уже не было сил куда-то идти, а откровенно прятаться он не имел права. Он привалился к стене, стукнулся об неё затылком, закашлялся. Во рту был кислый привкус, тошнота подкатила снова. Казалось, что мундир весь пропитался чужой кровью, что от неё не отмыться никогда…

Манрик выругался, голос его сорвался окончательно, и он просто дёрнул Дика за руку, чтобы подвести к лошади. Дик послушно сделал шаг по забрызганным кровью камням: этим рукам он привык повиноваться каждую ночь и не мог противиться сейчас. Краем глаза он заметил движение справа, блеснул клинок кривой сабли — и Дик успел длинным рывком броситься наперерез. Боль полоснула по груди, и стало темно, как будто гигантская бабочка развернула над миром чёрные крылья.

Глава пятая

Дик то ли плыл, то ли летел в темноте, забыв, кто он такой и как его зовут. Изредка ему казалось, что он — мотылёк, который не видит света, чтобы лететь на него, и тогда им овладевала безысходная тоска. Но всё рано или поздно кончается, и однажды Дик открыл глаза.

Некоторое время он смотрел на горящий в темноте фитилёк, не слишком понимая, на каком расстоянии от него находится. Потом рядом зашевелилась грузная фигура и обдала Дика ядрёным запахом касеры. Дик тут же отмёл мысль о том, что всё же умер: посланники Создателя касеру не пьют, да и Леворукий явно предпочёл бы что-нибудь более изысканное.

— Исцелятся болящие волей Создателя, — пробормотала фигура, склоняясь над Диком. — Очнулся, чадо?

— Пи-ить… — прохрипел Дик. Судя по вернувшимся к нему ощущениям, он не пил уже невесть сколько. Епископ погремел чем-то, налил воды и помог Дику напиться.

— Создатель чудо явил, из гроба тебя, чадо, вынув, — строго сказал он. Дик, слабый, как котёнок, не возражал. Страх вдруг окатил его, как холодной водой: сумел ли он спасти Манрика или…

Бонифаций тяжело поднялся:

— Пойду, позову вояк наших славных и лекаря заодно, а то сгину, как святой мученик Варфоломей, в зеве львином…

Дик не вслушивался в то, что бормочет пьяница-епископ, он закрыл глаза, постыдно радуясь тому, что выжил. А если сейчас войдёт Алва и скажет, что… Дик стиснул зубы.

Целую вечность спустя полог палатки с шумом отлетел в сторону — и воцарилась тишина.