Мотыльки

Дик ждал очередной ехидной фразы Алвы, но молчание длилось и длилось, и он открыл глаза.

Манрик стоял рядом с койкой и неотрывно смотрел на Дика. Лампа оказалась у него за спиной, и Дик видел только напряжённый силуэт да блеск глаз на скраденном тенью лице. Нужно было что-то сказать, как-то исправить неловкость молчания, но Дик не знал, что будет сейчас уместно, поэтому улыбнулся, слабо и виновато.

— Идиот, — прошептал Манрик, подошёл к столу и налил себе воды, но пить не стал. Дик увидел, что у него трясутся руки и вода течёт по пальцам.

— Лео… извини, — просипел Дик.

— Извини?! Это всё, что ты можешь мне сказать, после того как… — Манрик грохнул стаканом об стол и подошёл к Дику. — Я тебя предупреждал, чтоб ты берёгся? Тогда какого…

Слов у него больше не нашлось, и он просто сел на стул, оставленный Бонифацием, потерянно сгорбился, жадно ощупывая взглядом лицо Дика.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Дик вспомнил, что Окделлам не пристало жаловаться на раны, и небрежно дёрнул плечом. Тут же по груди разлилась боль, и он не сумел сдержать крик.

— Не дёргайся, у тебя там… — Манрик запнулся, и Дик начал подозревать, что дело хуже, чем он думал.

— Говори, — потребовал он.

— Рана через всю грудь, ключице больше всего досталось, хорошо, сосуды уцелели… лекарь сказал, чудом… Не шевелись, чтоб тебя!

— Я сам знаю, шевелиться мне или нет! — заспорил Дик, дыша часто и коротко.

Полог отлетел в сторону снова, пропуская Алву и сморщенного старика с сумкой в руке. Манрик вскочил, метнув на них затравленный взгляд. Алва мягко отстранил его с дороги и склонился над Диком.

— Очаровательно, юноша. По части военного искусства вы своего батюшку явно превзошли.

Дик хотел оскорбиться и нагрубить потомку предателя, но смог только пошевелить губами, а из его горла вырвался лишь невнятный сип.

— В семнадцать лет Эгмонт Окделл не был героем и кавалером ордена Талигойской Розы, — невозмутимо закончил Алва и повернулся к старику: — Мэтр Абдуллах, прошу вас.

Растерявшийся от оскорбления, которое обернулось похвалой, Дик ещё успел удивиться, что Алва возит с собой лекаря-мориска, а потом его одолела невыносимая слабость. Дика приподняли, старик ловко размотал повязки, стянувшие его грудь, и больше он ничего не помнил.

Дик был недоволен тем, что приходилось только лежать в палатке и выздоравливать. Большую часть безгранично свободного времени он спал, понемногу набираясь сил. Остальное же время он почти никогда не бывал один: Бонифаций счёл своим долгом развлекать его беседой. Хорошо хоть не говорил о том, что олларианство правильнее эсператизма, этого бы Дик не вынес.

Дику было до смерти интересно, что происходило после того, как он подставился под удар, спасая Манрика, и, когда епископ заглянул к нему очередной раз, он принялся его расспрашивать. Говорил Бонифаций многословно и вычурно, но, так как Дик задавал вопросы по несколько раз, в конце концов он сумел восстановить полную картину.

Напавшего на них бириссца Манрик застрелил, после чего подхватил бесчувственного Дика на лошадь и помчался искать лекарский обоз. А вернувшись, собрал своих людей и велел не щадить никого.

— Вырезал седунов подчистую, — говорил епископ, покачивая в руке флягу с булькающей в ней касерой. — Гнев — грех превеликий, а кровожадность тем паче. И Проэмперадор даже растерялся, пленных не добыв, окромя разве гайифцев наёмников да, стыдно сказать, одного нашего, предателя…

Позже, лёжа в темноте и жалея, что не может свернуться калачиком, Дик представлял то, что Бонифаций передал ему со слов свидетелей. Говорили, что после боя Манрик был сам на себя не похож, словно погас. Алва в свойственной ему манере возмущался его жестокостью, но Манрик, не дослушав, взял лошадь под уздцы и ушёл к лекарскому обозу. В палатку к Дику лекарь его не пустил, он несколько часов просидел возле входа, и к нему боялись подойти. Только Алве удалось заставить его пойти смыть грязь и кровь. Манрик пришёл в себя лишь тогда, когда лекарь сообщил, что жизнь герцога Окделла вне опасности.

— Савиньяк даже за рассудок его зело опасался, — гудел Бонифаций, а Дик вздрагивал, представляя себе сумасшедшего Манрика. Это было бы страшно, страшнее, чем его смерть. И почему бы не сойти с ума человеку, который обрёл счастье, а потом разом потерял?

Дик не боялся смерти — он боялся оставить тех, кого любил, пусть их и было немного. Слепая тьма, в виде которой он представлял конец своего существования, была его непримиримым врагом. Он задумался о том, что должен сделать, прежде чем умереть, и выходило, что многое: позаботиться о Надоре, выдать сестёр замуж за людей, которые не станут расхищать провинцию, да оставить наследника самому. Но как это всё сделать, он не понимал, растерявшись после рассказа Манрика в пещере и в каждом встречном подозревая врага, который только и ждёт, чтобы одурачить герцога Окделла.