Мотыльки

— Ведаешь ли, чадо, почему во времена ереси абвениатской непобедимы были полки некоторые? — спросил епископ, прерывая его мысли, и сам себе ответил: — Потому что непобедимо войско, в котором воины друг друга возлюбили, хоть это и грех.

Дик хотел спросить, попадут ли они с Манриком после смерти в Закатное пламя, но передумал, вспомнив, что Бонифаций верит в Создателя неправильно.

— Так и не отходил от меня? — переспросил он вместо этого, не желая себе признаваться, что польщён.

— Всё он к тебе, чадо, рвался, да лекарь не пустил, — прогудел епископ Варасты, и Дик отвёл взгляд. Скоро вся армия будет знать про их связь, да и как это скрыть в те минуты, когда одному из них грозит опасность?

Помимо воли он обрадовался, когда генерал снова зашёл его навестить. Они едва перекинулись парой слов, а остальное время просто смотрели друг на друга. Манрик молчал, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, — и Дику было спокойно в его присутствии и ни о чём не хотелось говорить.

— Почему ты молчишь? — не выдержал Дик во время третьего такого посещения.

— Я не знаю, что сказать, — ответил ему Манрик, и на его лице появилось какое-то беспомощное выражение. — Всё, что я ни скажу, будет неправдой.

— А что ты хочешь сказать?

Манрик уставился в пол и медленно заговорил:

— Поблагодарить тебя за спасение. Но это лицемерно, потому что ты едва не погиб из-за меня, и я не должен принимать как должное то, что ты со мной. Ещё я хочу спросить у тебя, как ты себя чувствуешь, но не могу, потому что всё случилось по моей вине.

Дик тоже помолчал; его мысли тащились медленно, как камни, влекомые водой по речному дну.

— Послушай, — начал он, — есть судьба и воля Создателя. Всё случилось так, как должно было случиться.

— Алва сразу сказал мне, что ты не умрёшь, — перебил его Манрик.

— И ты поверил?

— Я… боялся худшего, думал, он просто пытается утешить, — признался генерал и взялся теребить пуговицу мундира. — Ты… простил меня?

— А в чём ты виноват? — терпеливо спросил Дик, который, вынырнув из тьмы, стал ещё немного мудрее, чем был прежде, и не знал, где предел его спокойствию. — Ты хочешь сказать, что Создатель покарает нас за то, что мы сделали?

Они посмотрели друг другу в глаза. Никто из них не знал оправдания гайифскому греху, но разговор об этом был в прошлом, и оба прекрасно это помнили.

— Мы просто сражались, — глухо сказал Манрик. — Ты был ранен. Всё. Так?

— Так, — подтвердил Дик.

Когда они поцеловались, осторожно и почти целомудренно, в глаза Дику попал солнечный луч из так и не зашитой прорехи в потолке палатки, и он с сожалением подумал, что это сумасшедшее жаркое лето, сделавшее его взрослым, подходит к концу.

Проходили дни, один за другим, армия готовилась к генеральному сражению, Дик валялся в палатке и читал труды по военному искусству и сонеты Веннена, пытаясь унять тревогу.

Бонифаций ворчал, что они обязательно проиграют, но был воодушевлён по-прежнему, и Дик с удивлением понял, что вполне сносно терпит епископа, который раньше его раздражал. Манрик забегал каждую свободную минуту, и Дик не хотел знать, что по этому поводу говорят люди, которые, понятное дело, всё замечают.

Когда армию окончательно охватил дикий восторг и все жадно ловили каждое слово Алвы, ничуть не думая о численном превосходстве врага, а Дик стал чувствовать себя получше, Манрик впервые после битвы за Барсовы Врата остался с ним на ночь. Он лежал рядом, даже не пытаясь ни прикоснуться, ни обнять, и заснул, вытянувшись в струнку, наверное, боялся потревожить рану.

Постепенно Дик уверился, что слова Алвы про орден ему не привиделись в бреду: за спасение Манрика его наградили и дали звание теньента.

Дик отказался бы от этих почестей, только бы точно знать, что с генералом больше ничего плохого не случится, но, к сожалению, не мог этого сделать. Он даже заподозрил Манрика в том, что тот покровительствует ему в продвижении по службе: Дика глубоко оскорбляло предположение, что звание своё он получил через постель.

— Ничего не знаю, — протестовал Манрик. — Это устав Талигойской армии: всякий, закрывший собой генерала, получает повышение в звании на один чин. А про орден догадался Алва, наверное, хотел тебя порадовать.

— Скоро конец войны? — спросил вместо ответа Дик и повернулся поудобнее. По вечерам он всегда, чтобы сосредоточиться, смотрел на огонёк лампы и однажды досмотрелся до того, что во сне увидел себя мотыльком и даже пытался махать руками, чтобы лететь.

— Неизвестно, у противника сто тысяч против наших десяти, — отозвался Манрик, безошибочно передвигая лампу на край стола, чтобы Дику не приходилось сильно изворачиваться. — Хочешь погулять?

Лекарь ещё не позволял Дику вставать с постели, да он бы и не смог, — всё ещё был слишком слаб, — но подышать свежим воздухом хотелось ужасно.