Мотыльки

— А как я… — начал Дик и обомлел, услышав ответ.

На руках у Манрика было уютно, и совсем не хотелось думать о том, кто что скажет. Усталый за день лагерь не обратил на них никакого внимания. Караульные возле заграждений вытянулись по стойке смирно, но Дик видел их ошарашенные взгляды и посмеивался про себя. Что им какие-то простолюдины, что им весь мир, которому на них наплевать, если можно обнять человека, которому не безразлично, что с тобой будет?

Армия расположилась в предгорьях, и Дик крутил головой по сторонам, вдыхал чистый воздух с лёгким запахом дыма от костров, разглядывал возвышающиеся неподалёку горы и предзакатное небо, в котором изредка мелькали быстрые ласточки. Дул тёплый ветер, шевелил Дику отросшие разлохмаченные волосы.

— Тебе не тяжело? — тихо спросил он. Отец никогда не носил его на руках, или просто Дик этого не помнил, а теперь всё словно вставало на свои места.

— Немного, — признался Манрик. Дик уткнулся носом ему в шею возле воротника. Сейчас, когда они были одни, можно было позволить себе осторожную ласку. Над ним словно висело знание о предстоящем сражении и случайной пуле, и он, превозмогая боль, вцепился в Манрика.

— Тихо ты, рана едва закрылась, — пробормотал тот и вдруг как-то нехорошо застыл. Дик повернул голову и увидел, что из-за ближайшего холма выезжает Алва. В последний раз Дик видел своего эра, едва очнувшись, и сейчас тут же вспомнил об издевательских замечаниях и вечных насмешках. Манрик, видимо, подумал о том же самом, потому что непроизвольно отступил.

— Дивный вечер, не так ли, господа? — светским тоном заметил Алва, подъехав к ним.

— Верно, герцог, — ответил Манрик. — Вы, вероятно, тоже решили совершить прогулку, пользуясь прекрасной погодой?

Алва ослепительно улыбнулся:

— Разумеется, генерал. Завтра такой возможности уже не будет. Ричард, как вы себя чувствуете?

— Спасибо, неплохо, монсеньор, — Дик не удержался и выделил последнее слово. Пусть Алва сам задумается, можно ли назвать монсеньором того, кто злостно пренебрегает своими обязанностями по отношению к оруженосцу. То, что эти обязанности существуют, Дик догадался сам, долгими вечерами лёжа без сна и думая обо всём на свете.

Алва окинул их странным взглядом и, ни слова не говоря, развернул Моро обратно.

— Странно, — пробормотал Дик, — он вроде бы в лагерь ехал…

Но чёрный конь уже скрылся из глаз.

Дик искренне полюбил слабый огонёк лампы, неизменно стоящей на столе. Раньше он не обращал на неё внимания, но потом понял, что свет оранжевого язычка пламени за стеклом придаёт всему, что рядом, странный облик, словно выхватывает из темноты самое важное. Наблюдать за этим было интересно, а густые тени немного пугали, но, когда Дик был не один, всё становилось хорошо.

Ночь перед боем встревоженно шуршала и скрипела, а здесь, за наглухо зашнурованным пологом, царило спокойствие и тишина. Пригашенный огонёк плясал в лампе. Дик лежал, привычно повернув голову, на составленных вместе койках и следил за тем, как Манрик раздевается, — не рисуясь, но всё же зная, что за ним наблюдают.

— Лео… я ведь стал совсем взрослым?

— Конечно.

Тёплые яркие отсветы скользили по обнажённой коже, очерчивая мускулы, — когда-нибудь Дик тоже станет таким же сильным и крепким, — рубашка с тихим шорохом опустилась на спинку стула и обвисла, опустив рукава, словно крылья.

— Бакраны раз в несколько лет меняют себе имя, верят, что люди, которыми они были раньше, умерли, и говорят о себе прошлых как о чужих.

— Так я ведь и вправду умер, — догадался Дик. — Это правильно?

— Придумать тебе новое имя?

— Как ты придумал себе новый герб?

— Герб для несуществующего рода — баловство от отчаяния. Всё равно не сбудется.

— Всё равно… — Дик зажмурился, под веками, как будто он уже однажды видел расписанный щит, всплыл гордый рыжий лев на синем фоне. — Львы правда любят только один раз?

— Путешественники, которых не съели, говорят, что да. Лебеди — те точно, но на дрикса я не похож, правда?

— Ты знаешь, на кого ты похож, — Дик фыркнул, приподнялся на локтях и едва не заскулил от неожиданной боли в груди.

— Предки считали, что с помощью денег можно добиться всего, и женились на гоганни, но из меня не вышло правнука Кабиохова, потому что я знаю, что они неправы. Когда я ждал, что скажет лекарь о твоей дальнейшей участи, то вдруг понял: ничто не сможет вернуть тебя, если ты умрёшь, и мне стало страшно. Тогда я окончательно счёл свою семью чужой. Они ещё не поняли своей неправоты, никто из них.

— А вот сейчас ты говоришь, как гоган.

Койка тихо скрипнула, прогибаясь под весом Манрика. Дик смотрел и не мог насмотреться: при дневном свете было одно, при свете крохотного огонька, почти в полумраке, — другое.