Мотыльки

Словно и не его любовник сейчас сидел перед ним на коленях, а кто-то другой, со скрытым тенью выражением глаз. Если бы Дик мог, он бы воспел в стихах тело, которое за два месяца успел изучить. Ему не хотелось пока притрагиваться, и он смотрел, жадно лаская взглядом плечи, ключицы, торчащие соски, впалый живот и ниже — тайное и беззащитное; снова вернулся к наполовину скрытому в тени лицу: ничем не примечательное, в минуты вдохновения оно словно преображалось, и в глазах сверкали искры, то колючие, то мягкие, — и почему никто, кроме Дика, не видит этой красоты?

А теперь эти глаза смеялись:

— Высокородный эорий, пользуясь своим превосходством, собирается обесчестить наглого выскочку и указать ему его место?

И Дик смеялся в ответ, забыв обо всём:

— Кажется, выскочка сам хочет быть обесчещенным как можно скорее?

Манрик сел на него верхом, подставляясь и раскрываясь. Словно бабочка, которая, таясь, показывала лишь неприглядную тёмную изнанку крылышек, а теперь отогрелась на солнышке, попробовала сладкого нектара и доверилась, распахнула крылья, давая полюбоваться ярким цветом и переплетением узоров, — захочешь прочитать, да заблудишься в тонких, словно пером выведенных линиях.

Дик был взрослым и умелым: знал, что делать, чтобы не причинить боли в первый раз, утешал, гладил, поддерживал под бёдра, пока гримаса боли не сошла со склонённого над ним лица, и долго не позволял себе податься вперёд, хотя в голове у него так и мутилось, так и хотелось скорее получить своё законное наслаждение и излиться в тесную горячую плоть. Манрик показал себя неплохим наездником; он не выдержал первым и, сдерживая стоны, забрызгал ему живот. Дик занемел в скрутившей всё тело судороге и последовал за ним.

Лампа погасла, они лежали, обнявшись, и слушали дыхание друг друга. Сил говорить у них не было; Дик боялся, что завтра погаснет весь мир, гнал от себя дурные мысли и, в конце концов, измученный ими, заснул.

Откуда-то издалека ветер нёс над предгорьями гневную и тоскливую песнь.

Утро перед боем они начали с идиотского спора и чуть не разругались.

— А я говорю тебе, что не летают! — возмущался Дик. — Этого быть не может!

— Откуда ты знаешь, что не летают? Все путешественники говорят, что летают! И вообще, мне лучше знать!

— Как может летать эта курица на ходулях?

— Что?! Ты оскорбил мой фамильный герб?! Они летают, я тебе говорю!

— Если поросёнка пнуть, он тоже полетит!

— Вот сейчас и проверим! Один поросёнок здесь уже имеется!

— Какой ещё поросёнок?

— Вредный… несносный… любопытный… упрямый…

— Лео… ты… на войну… опоздаешь!

Манрик не опоздал, и целый день Дик, сжавшись, слушал доносившуюся издалека канонаду и конское ржание. Было страшно.

Под вечер шум боя начал стихать. Скоро Дик узнает, увидит ли Манрика снова или нет. Отвернувшись, он лежал на койке и считал сначала до тысячи, потом до четырёх тысяч, и вот на четырёх тысячах трёхстах семидесяти четырёх полог палатки зашуршал.

— Герцог Ричард Окделл? — неуверенно спросил незнакомый голос. Дик повернулся и едва не упал с койки, в первую секунду решив, что к нему явилось привидение.

— М-мишель? — заикаясь, уточнил он.

Гость печально покачал головой:

— Мишель погиб, я Робер, маркиз Эр-При.

Разговор не клеился. Дик успел узнать, что Робер отправился в Кагету по собственной инициативе, что он фактически сражался против талигойцев и что его контузило, когда на стене взорвался порох, — как раз тогда, когда Дик пробегал по двору крепости. Они вспомнили Эгмонта — Робер посочувствовал Дику, который стал оруженосцем убийцы, — и замолкли, глядя в разные стороны.

Дик ужасно переживал: Робер не мог не заметить, что он лежит на двух койках, составленных вместе. И уж конечно, вполне мог догадаться, что связывает его и Манрика, и написать герцогине Мирабелле, заботясь о нравственности герцога Окделла. И вот тогда Дику никто не позавидует. Глядя в стенку палатки, Дик перебирал в голове варианты: остаться в армии и жить на казённой квартире, забыв дорогу домой, уехать куда глаза глядят, попросить о помощи Алву…

— Что с вами собираются сделать? — спросил Дик.

— Алва ещё не решил, — Робер склонил голову, как будто заранее соглашаясь с приговором, и очень хорошо стало видно седую прядь у него в волосах. — Но ходить по лагерю мне позволено… И, Дикон, пожалуйста, давай на «ты».

— Хорошо. А Альдо? — заинтересовался Дик. У двух опальных дворян всё же не могло не найтись общей темы для разговора. — Он собирается возвращать себе трон?

— Нам… обещали помочь, — почему-то шёпотом произнёс Робер и оглянулся на вход. — Когда это будет, я не знаю.

Дик хотел спросить ещё что-нибудь, но тут его собеседник как-то странно дёрнулся, замер и быстро расстегнул две верхних пуговицы.