Мотыльки

За стихами Дик совсем забыл про обещание Манрика нажаловаться Алве и вспомнил об этом, только услышав голоса через неплотно прикрытую дверь штаба.

— Я не видел большего нахальства, чем у корнета Окделла, — раздражённо говорил генерал. — К тому же этот молодой человек упорно отказывается учиться чему бы то ни было! Посмотрите, что он натворил, когда я приказал ему перерисовать карту!

Дик замер возле двери и вздрогнул, услышав хохот Алвы.

— Окделл, заходите, не стойте, — позвал маршал, отсмеявшись, и Дику пришлось показаться. Алва, расположившись за столом, с большим интересом изучал его сегодняшнее творение, а Манрик стоял рядом, отчего-то розовея скулами, что с его мастью смотрелось по меньшей мере нелепо.

— Итак, юноша, вы превзошли сами себя, — сказал наконец Алва, откладывая карту. — Сей шедевр грешно оставлять без внимания, посему я, пожалуй, распоряжусь повесить его на стену.

— Господин маршал, — задохнулся Манрик, — я прошу, чтобы Окделл был наказан за неповиновение начальству и за наглость, с которой он извратил приказ!

Алва медленно перевёл взгляд сначала на него, потом на замершего у двери Дика и чему-то улыбнулся.

— Хорошо, господин генерал. Будем исходить из того, что Окделл поступил так не столько нарочно, сколько по незнанию, как именно положено рисовать карты. У меня, как вы понимаете, нет времени давать уроки картографии, поэтому займитесь этим вы.

Алва потянулся за чистым листом бумаги.

— Итак, корнет Окделл поступает под начало к генералу Манрику…

Жертвы маршальского безумия посмотрели друг на друга, в первый раз за день сходясь в оценке ситуации.

— Но… — начали они одновременно, однако росчерк пера уже решил их судьбу.

Оказавшись за дверью, они склонились над бумагой, однако всё было верно: корнет Окделл на неопределённый срок становился порученцем генерала Манрика.

— Куда мне прежнего-то девать? — процедил тот, отобрал приказ и положил за пазуху.

Дик ничего не сказал. День начался плохо, а закончился ещё хуже. И виноват был Манрик, кто же ещё!

Вечером Дик, стиснув зубы, снова разливал в штабе вино. В этот раз он прислушивался к разговорам. Присутствовали Савиньяк, Алва, Феншо, успевший принести Дику искренние соболезнования, Вейзель, Дьегаррон и, разумеется, Манрик, от одного взгляда на которого Дику становилось дурно. Вскоре ввалился епископ Бонифаций, и жизнь стала совсем несносной.

За своими мыслями Дик не заметил, что с обсуждения бириссцев разговор успел перекинуться на поэзию, и Эмиль декламирует Веннена, подтверждая сонетом свою мысль. Дик заслушался, забыл про вино и застыл изваянием у окна.

— Никогда не любил подобный пафос, — прокомментировал Алва. — Мой оруженосец сочиняет что-то похожее, не правда ли, юноша?

Отнекиваться было глупо, ведь ещё в Олларии Дик попался маршалу с собственноручно накарябанным на листке сонетом.

— Да, монсеньор, — сдержанно ответил Дик. Остальные поглядывали на него со снисходительным любопытством, но неожиданный удар достался ему от Бонифация.

— Так прочти же собравшимся вирши свои, чадо, — прогудел епископ и сложил руки на животе, отставив бокал.

— Я… Э… — Дик беспомощно оглянулся на Алву, но тому, видимо, мало было его сегодняшнего унижения, и он собрался поиздеваться над оруженосцем ещё.

Дик нехотя полез в карман, вытащил бумажку с сонетом королеве и принялся декламировать.

— Особенно восхитительна рифма «убить» — «любить», — ехидно отозвался Манрик со своего места, и Дик, не зная, куда деваться, запихал злосчастный сонет обратно в карман.

— Прочтите сами что-нибудь, господин генерал, — буркнул он. Секунду они смотрели друг другу в глаза, связанные общей тайной, затем Манрик медленно кивнул.

— Отчего же нет? — спросил он.

Повисла тишина. Феншо даже подался вперёд от любопытства. Манрик взглянул в окно поверх голов присутствующих и как бы про себя произнёс:

— Неизвестный поэт прошлого Круга.

Ко мне явился гость, стучит в окно,

Над бедами без устали глумится,

Ни на минуту не даёт забыться

И успокоить горести вином.

Пришёл убить? Язвительно молчит

Иль ставни в ярости срывает с петель.

Промчался мимо? Всё-таки заметил?

Дрожит и бьётся огонёк свечи.

Взметнётся пламя парой лёгких крыл,

Очертит круг — позвать, затем погаснуть.

Не защитить. А гостю всё подвластно -

Засов слетел и дверь ему открыл.

Мне смерть досталась — не чета другим.

Свеча погасла. Взвился лёгкий дым.

— Где вы только нашли этого поэта? — спросил Савиньяк. — Не сказал бы, что это шедевр, но всё же…

— Какая-то старинная переписка, — отмахнулся Манрик, однако взгляд его был колючим и настороженным.