Искупление

Дверь открывается. В комнате четыре стены, высокий потолок с лампой дневного света точно по центру, кафельные плитки белого цвета на полу, и я. Клиент заходит внутрь, дверь закрывается.

Плохое начало, да? Четыре стены, кафель, клиент — не очень похоже на иллюстрацию Ада. Скорее на стоматологическую клинику или туалет в торговом центре. К тому же неуместное слово «клиент». Жертва, грешник — так было бы лучше?

С моей точки зрения, а я стою недалеко от двери, дожидаясь очередного бедолагу, все выглядит именно так. Сам он может видеть разверзшуюся пропасть с кипящей лавой, ледяные глыбы, может слышать зловещий хохот, ощущать запах серы — любые капризы. Желание клиента — закон. Но я вижу стул, дверь, стены и новую работу. Сегодня это женщина, и в таком раскладе нет ничего нового и необычного.

Она заходит, шагая осторожно, вздрагивает от захлопнувшейся двери. На ее полном лице страх. Меня она не видит. Возможно, из-за убежденного атеизма, въевшегося в сознание, возможно, потому что сейчас больше занята воображаемой реальностью. Не мое дело — лезть в ее мысли. Все, что от меня требуется — искупление.

Кстати, у нас не бывает отпуска. Контракт пожизненный, и начинается он со смерти. Означает ли это, что я когда-то зашел в похожую комнату и сел на стул? Нет. Но женщине, которая попала ко мне, сесть на стул все же придется.

Искупление — штука сложная. Еще три сотни лет назад к нам заползали на коленях, моля о прощении, и тогда в моде было встречать клиентов взмахом кнута. Изрыгать пламя, требовать повиновения. Знаете, все эти штуки, которые теперь можно купить за пару долларов в магазине для взрослых. Желание клиента, говорю же.

Сейчас пользуются спросом доверительные беседы. Искупление через беседу, так мы называем это. Кабинет психотерапевта. Клиент садится на стул, изливает душу, в буквальном смысле, и остается только распахнуть форточку, выпуская обновленное существо дальше. Куда? Понятия не имею. Когда вы в Аду, вы не задаете таких глупых вопросов.

Женщина замирает возле стула и начинает думать. Этот момент я люблю больше всего. В ее глазах растерянность, хотя я не вижу ее глаз. Мысли спутаны, хотя я не умею читать мысли. Кожа на ладонях вспотела — это уже в моих силах, заметить крошечные капельки жидкости на коже.

— Я в раю? — спрашивает она.

Голос хриплый, тревожный. Так разговаривают с онкологом.

Выхожу в центр и встаю рядом, сегодня я добрый полицейский. Женщина замечает меня, отступает на пару шагов, но я предлагаю ей жестом присесть. Сейчас в моде вежливый приглашающий, больше никаких кнутов. Поговаривают, что молодняк все еще увлекается таким, но я не беру в руку кнут до тех пор, пока это не становится необходимым. К чему зря тратить силы?

— Я в раю? — повторяет она, присаживаясь. Ноги дрожат, так что движение получается комичным.

Тело её похоже на бульдозер. Необычное сравнение для обитателя Ада, правда? Людям нравится думать, что сверхъестественные существа застряли в эпохе Средневековья. Люди готовы поверить в то, что черти живут где-то далеко, не умеют читать, интересуются только серой, и вообще слишком глупы для любых диалогов. Увы, но бульдозер — это лишь вершина айсберга. К своему неудовольствию пятью минутами раньше я имел счастье изучить устройство ядерного реактора. Доверительные беседы, помните?

— Я в раю?! — требует.

Когда такие, как я, устраиваются на работу, мы получаем три подарка. Бог любит троицу, но и его противоположность недалеко ушла. Что поделать, условности. Мои три подарка — большая тайна. У всех они одинаковые, но о них не говорят. Имя, жизнь, смерть.

— Я в раю?! — на ее лице ужас.

— Меня зовут Асмодей, — отвечаю я.

Попадают ли ко мне те, кто не знает моего имени? Конечно, попадают. Дело в процедурах, инструкциях, традициях. Нужно познакомиться с клиентом. Раньше в ходу был гром, молнии и глас, возвещающий сверху все титулы и заслуги. На людей это производило впечатление. Новое поколение больше ценит лаконичность. Возможно, это связано с тем, что они много читают, кто его знает.

— Я — Мери, — представляется она.

Вежливые клиенты дорогого стоят. Мери закрывает лицо ладонями и начинает рыдать. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие — Мери проходит все это за считанные секунды. Скорее всего, она знала мое имя. Или ее смерть была длинной и основательной, так что основную часть моей работы сделал врач или сердобольный родственник.

— Расскажи мне о себе, Мери.

Когда рыдания прекращаются, и слезы на ее лице высыхают, она начинает говорить. Сначала ее речь сбивчивая, но я не перебиваю и продолжаю слушать. Это важная часть работы. Искупление требует прощения, а прощение — сложная штука.

— Мне нужно рассказывать о грехах? — спрашивает она, переведя дыхание, после рассказа о своем детстве.