Фандом: Дом, в котором. Холодно. Он всегда мёрз, а зимой особенно сильно: кутался в свитер и теплый халат, не вылезал из вороха одеял и почти совсем не выходил из комнаты. Зажигал свечи и вслушивался в метель за окном.
Добавить в моё избранное
9 мин, 52 сек 7346
Холодно. Он всегда мёрз, а зимой особенно сильно: кутался в свитер и теплый халат, не вылезал из вороха одеял и почти совсем не выходил из комнаты. Зажигал свечи и вслушивался в метель за окном. Она звала и плакала, словно потерявшийся ребенок, стучалась в стекла, просила впустить ее. Седой смотрел сквозь пламя свечей и перебирал свои талисманные сокровища в старой потертой шкатулке. Зимние тягучие вечера, незаметно перетекающие в ночи, были наиболее подходящим временем для изготовления амулетов. Ведь в них проще всего остаться в одиночестве.
Эта зима грозилась стать самой холодной за все его без малого десять лет в Доме. С середины ноября Седой мёрз не переставая. Ничего не помогало: ни одеяла, ни чай, ни алкоголь и сигареты, ни даже жгучие уколы Пауков — он словно застыл изнутри, превратился в мальчика Кая из старой сказки. С ледышкой в груди и в глазах. Они сочились розоватыми слезами, безуспешно пытаясь вытолкнуть из себя крошево холодных осколков. И словно теряли свой цвет. Таяли. Становились прозрачными. А вторая льдинка, та, что застряла в сердце, никак не хотела растворяться в потоке, бьющем из раны, — наверное, его кровь не настолько горячая, чтобы суметь растопить холод этой зимы.
Седой зябко подул на руки в перчатках без пальцев и с тоской взглянул в окно — всё та же вьюга. Казалось, снег поглотил всю Наружность, оставив лишь Дом, эту комнату, освещенную огарком свечи, и его — замерзающего изнутри. В мертвой тишине ни одного звука не доносилось до Седого, словно он на самом деле остался совершенно один во всем мире.
Чёрные очки были подняты на голову, удерживая лезущую в глаза белую челку, отросшие волосы он стянул в хвост, как делал в детстве, когда его еще волновал внешний вид и взгляды окружающих. В то время, когда он еще не познакомился с ней. Поморщившись, как от застарелой боли, Седой потёр впалую грудь и глухо закашлялся. Надо бы выпить горячего чая — ему нельзя простывать. Он потянулся к криво стоящему на табуретке чайнику — пусто. Сколько он уже выпил? Три чашки? Четыре? Седой равнодушно пожал плечами и, вытряхнув сигарету из пачки, глубоко затянулся. И закашлялся еще сильнее. Плевать. Так хоть иллюзия тепла будет.
Он вновь подышал на пальцы и сделал то, чего обещал себе не делать — задумался. Как-то так случилось, что всё в его жизни связано с ней. Первый амулет, первый друг, первый шаг на Изнанку. Вот и холод тоже. Он не снаружи, не из-за зимы и вьюги за окном. Холод внутри. Из-за Ведьмы. Ну, должно же было и это когда-то произойти впервые — потеря.
Год вообще не задался с самого возвращения из санатория. Мавр и Череп выступили претендентами на вожачество в Доме и начали активно разграничивать территорию. Все домашние разделились на два лагеря, словно на футбольные команды в школе. Выглядело это смешно и глупо. Сам он, как и всегда, оставался в стороне. А Ведьма примкнула к людям Мавра. Седой удивился — это не было похоже на нее, так ценящую свою свободу, — но не стал ничего говорить, только покачал головой. А в середине октября она сообщила ему о Черепе. Этот разговор Седой запомнил навсегда. Он стал трещиной.
— Ты, должно быть, совсем потеряла рассудок, — криво улыбается он. — Я промолчал, когда ты пошла к Мавру. Ладно. Но — Череп? — как она не понимает, у него сердце чуть не встало от этой новости: Ведьма встречается с Черепом. Втайне от Мавра.
— А что Череп? — она улыбается?
— Ты влезла в самую гущу войны, Ведьма, — еще одна неуклюжая попытка проявить беспокойство.
— Это точно, — беззаботно. Взгляд в окно. А пальцы нервно перебирают край рубашки.
Почему он никак не может уловить ее настоящее настроение? Она как будто закрылась, спряталась. И от него тоже.
— И каково это — быть девушкой Черепа? — чего ради он спросил? Ему же не хочется слышать ответ на этот вопрос. Совсем. Седой пытается поймать ее взгляд — он бы всё понял, если бы только смог заглянуть ей в глаза.
— Не знаю, — как будто удивленно?
— Отлично. Ты не знаешь. Зачем тебе он? Зачем тебе всё это? — что он говорит? Для чего эти слова? Неправильные.
— Прекрати, Седой, мы уже не дети. Я могу сама о себе позаботиться, — Ведьма выглядит утомленной и какой-то… разочарованной? Она не смотрит ему в глаза. Она вообще на него не смотрит. Взгляд — в пол. Волосы занавесили лицо. Только пальцы продолжают жить своей жизнью. Он вспыхивает мгновенно. Как давно уже не было.
— Да ты никогда не могла о себе позаботиться — вечно лезла в самые опасные места! Подвал, чердак, Изнанка! Лес! Это какое-то неуемное желание прикончить себя! — он зол. Он очень зол на нее. За ее непринятие его беспокойства. А еще больше — на себя. За свою трусость. За то, что не может угадать (или признать?) истинную причину этого разговора и своей злости. За то, что говорит не те слова, которые нужно. Не те, которые хочет сказать.
— Ты, что ли, заботился обо мне, Седой? Как? Своим глупым невидимым амулетом?
Эта зима грозилась стать самой холодной за все его без малого десять лет в Доме. С середины ноября Седой мёрз не переставая. Ничего не помогало: ни одеяла, ни чай, ни алкоголь и сигареты, ни даже жгучие уколы Пауков — он словно застыл изнутри, превратился в мальчика Кая из старой сказки. С ледышкой в груди и в глазах. Они сочились розоватыми слезами, безуспешно пытаясь вытолкнуть из себя крошево холодных осколков. И словно теряли свой цвет. Таяли. Становились прозрачными. А вторая льдинка, та, что застряла в сердце, никак не хотела растворяться в потоке, бьющем из раны, — наверное, его кровь не настолько горячая, чтобы суметь растопить холод этой зимы.
Седой зябко подул на руки в перчатках без пальцев и с тоской взглянул в окно — всё та же вьюга. Казалось, снег поглотил всю Наружность, оставив лишь Дом, эту комнату, освещенную огарком свечи, и его — замерзающего изнутри. В мертвой тишине ни одного звука не доносилось до Седого, словно он на самом деле остался совершенно один во всем мире.
Чёрные очки были подняты на голову, удерживая лезущую в глаза белую челку, отросшие волосы он стянул в хвост, как делал в детстве, когда его еще волновал внешний вид и взгляды окружающих. В то время, когда он еще не познакомился с ней. Поморщившись, как от застарелой боли, Седой потёр впалую грудь и глухо закашлялся. Надо бы выпить горячего чая — ему нельзя простывать. Он потянулся к криво стоящему на табуретке чайнику — пусто. Сколько он уже выпил? Три чашки? Четыре? Седой равнодушно пожал плечами и, вытряхнув сигарету из пачки, глубоко затянулся. И закашлялся еще сильнее. Плевать. Так хоть иллюзия тепла будет.
Он вновь подышал на пальцы и сделал то, чего обещал себе не делать — задумался. Как-то так случилось, что всё в его жизни связано с ней. Первый амулет, первый друг, первый шаг на Изнанку. Вот и холод тоже. Он не снаружи, не из-за зимы и вьюги за окном. Холод внутри. Из-за Ведьмы. Ну, должно же было и это когда-то произойти впервые — потеря.
Год вообще не задался с самого возвращения из санатория. Мавр и Череп выступили претендентами на вожачество в Доме и начали активно разграничивать территорию. Все домашние разделились на два лагеря, словно на футбольные команды в школе. Выглядело это смешно и глупо. Сам он, как и всегда, оставался в стороне. А Ведьма примкнула к людям Мавра. Седой удивился — это не было похоже на нее, так ценящую свою свободу, — но не стал ничего говорить, только покачал головой. А в середине октября она сообщила ему о Черепе. Этот разговор Седой запомнил навсегда. Он стал трещиной.
— Ты, должно быть, совсем потеряла рассудок, — криво улыбается он. — Я промолчал, когда ты пошла к Мавру. Ладно. Но — Череп? — как она не понимает, у него сердце чуть не встало от этой новости: Ведьма встречается с Черепом. Втайне от Мавра.
— А что Череп? — она улыбается?
— Ты влезла в самую гущу войны, Ведьма, — еще одна неуклюжая попытка проявить беспокойство.
— Это точно, — беззаботно. Взгляд в окно. А пальцы нервно перебирают край рубашки.
Почему он никак не может уловить ее настоящее настроение? Она как будто закрылась, спряталась. И от него тоже.
— И каково это — быть девушкой Черепа? — чего ради он спросил? Ему же не хочется слышать ответ на этот вопрос. Совсем. Седой пытается поймать ее взгляд — он бы всё понял, если бы только смог заглянуть ей в глаза.
— Не знаю, — как будто удивленно?
— Отлично. Ты не знаешь. Зачем тебе он? Зачем тебе всё это? — что он говорит? Для чего эти слова? Неправильные.
— Прекрати, Седой, мы уже не дети. Я могу сама о себе позаботиться, — Ведьма выглядит утомленной и какой-то… разочарованной? Она не смотрит ему в глаза. Она вообще на него не смотрит. Взгляд — в пол. Волосы занавесили лицо. Только пальцы продолжают жить своей жизнью. Он вспыхивает мгновенно. Как давно уже не было.
— Да ты никогда не могла о себе позаботиться — вечно лезла в самые опасные места! Подвал, чердак, Изнанка! Лес! Это какое-то неуемное желание прикончить себя! — он зол. Он очень зол на нее. За ее непринятие его беспокойства. А еще больше — на себя. За свою трусость. За то, что не может угадать (или признать?) истинную причину этого разговора и своей злости. За то, что говорит не те слова, которые нужно. Не те, которые хочет сказать.
— Ты, что ли, заботился обо мне, Седой? Как? Своим глупым невидимым амулетом?
Страница 1 из 3
