Фандом: Гарри Поттер. Я муж. Отец. Счастливый человек. И вероотступник. Возможно, это означает, что моё место в Аду, но я всё равно не хотел бы встретиться ещё раз с теми, кто строит Рай.
Добавить в моё избранное
28 мин, 12 сек 3983
Её волосы, густые и волнистые, как у еврейских красавиц с полотен Климта, выбивались из строгой причёски. Рукава церемониальной мантии закатаны и смяты, лицо мокро от слёз. Я знал, что нам не следует заговаривать с девушками. Но она была так несчастна, а меня переполняла радость, которой я мечтал поделиться со всем миром сразу. Я решил её утешить.
Она выросла в «Доме Аналитиков», и её звали Гермиона. Гермиона Грейнджер. Дочка тамошних старейшин. Она любила науки, но и запачкать руки тоже не боялась: у её родителей была большая отара овец, и Гермиона с самого детства принимала, лечила и выхаживала ягнят, добившись в этом деле такого успеха, что каждый фермер общины, кому были дороги его овцы, чуть что посылал не за официальным ветеринаром, а за Гермионой. Она знала все школьные предметы назубок, разбираясь даже в таких бессмысленных с точки зрения Общины дисциплинах, как ядерная физика. Никто — и прежде всего она сама — не мог даже предположить, что её не оставят в «Доме Аналитиков».
Но привычка учить всё «на отлично» сыграла с Гермионой шутку. Злую шутку, скажу сейчас я, хотя тогда это показалось мне скорее милостивым перстом судьбы. Гермиона очень волновалась перед исповедью и постоянно читала Священное писание. И Дамблдор решил, что человек, столь искушённый в Слове Божьем, может принадлежать только«Дому Слова». По крайней мере, так он ей сказал.
И теперь вся семья, друзья, вся жизнь Гермионы Грейнджер осталась в другом Доме. Без шанса даже попрощаться с родителями, без возможности собрать вещи — после распределения между Домами могли путешествовать только мужчины. Её должны были принять люди, которых она никогда до этого не видела. Гермиона была в ужасе.
— По крайней мере, у нас хорошо, — неловко попытался утешить её я.
Как бы мне хотелось сказать, что я понимаю, как ей тяжело. Но я вряд ли мог понять, что значит вырасти в семье с самого детства. Что значит оставлять за спиной людей, которых ты не хочешь оставить.
— Мне всё равно, — хмуро ответила она, поднимая на меня горящий мрачной решимостью взгляд. — О, почему я всегда такая послушная?! Что мне мешало сказать, что я считаю рассказ о Потопе глупостью? Или что я не верю в то, что море могло расступиться? Что воду можно превратить в вино? Это ведь была бы правда. Всё это… всё это лишь собрание глупых баек, в которые могут верить только невежественные и наивные!
Её слова, хлёсткие и тяжёлые, развернулись в вечернем воздухе, словно удар бича. Я ощутил нечто вроде ужаса. Как будто кто-то выдернул землю у меня из-под ног. То, что, а главное — как — она говорила, граничило с кощунством. В этих стенах? В «Доме Слова»? Я попытался что-то сказать, чтобы справиться с растерянностью, и с моих губ невольно сорвалось:
— «Гордыня — один из самых тяжких грехов, ибо именно он был в основе падения Люцифера».
То, что я учил раз за разом, готовясь к исповеди. Гермиона вымученно улыбнулась:
— Что же, возможно, в «Доме Искушений» мне было бы не так одиноко.
Наполовину шутка, наполовину правда. Простые фразы, за которыми крылось такое сложное содержание, что не выразишь никакими словами. Как я отвык от таких речей! В «Доме Слова» каждый гордился простотой речи и простотой помыслов, не оставлявших места для лжи и утаивания. И теперь я бился в сетях этих фраз, не в силах выплыть на поверхность.
Они были и вправду достойны «Дома Змея». Но… ведь она просто устала и напугана. «На самом деле она совсем другая», — думал я, глядя в ясные карие глаза, смотревшие прямо и честно, скользя взглядом по худым и тонким, но жилистым рукам, привыкшим к работе. Девушка Общины, не одна из вертлявых и двуличных «змей».
— Не говори так. Ты… не такая, как они!
Слова вырвались с неожиданной горячностью. Но раньше, чем я успел об этом пожалеть, она впервые искренне рассмеялась — и меня затопило ласкающее ощущение, что я всё сделал правильно.
— Неужели? — спросила она, всё ещё улыбаясь. — А почему? Ты же меня почти не знаешь, а «судить поспешно и действовать опрометчиво — не дело людей Божьих, ибо спешка — иное имя суеты, а суетность — приют греха».
Я смутился. Но отчего-то решил не сдаваться:
— В «Доме Искушений» девушки носят брюки. И не опускают глаза, если случайно проходят мимо мужчины.
Сам я этого, конечно, не знал. Но Чарли, который много ездил на своём грузовике между землями Домов, по вечерам часто рассказывал Фреду и Джорджу о «змеях». Уизли шептались и недоверчиво смеялись вполголоса, а я делал вид, что сплю, пытаясь уговорить себя, что это вовсе не праздное любопытство, а… что-то вроде урока. Информация о мире, которая может быть полезна. Втайне я рассчитывал слегка испугать Гермиону или хотя бы смутить. Я даже был готов, что она отнесётся к моим словам с недоверием, так странно звучало всё это, произнесённое вслух.
Но Гермиона только снова улыбнулась.
Она выросла в «Доме Аналитиков», и её звали Гермиона. Гермиона Грейнджер. Дочка тамошних старейшин. Она любила науки, но и запачкать руки тоже не боялась: у её родителей была большая отара овец, и Гермиона с самого детства принимала, лечила и выхаживала ягнят, добившись в этом деле такого успеха, что каждый фермер общины, кому были дороги его овцы, чуть что посылал не за официальным ветеринаром, а за Гермионой. Она знала все школьные предметы назубок, разбираясь даже в таких бессмысленных с точки зрения Общины дисциплинах, как ядерная физика. Никто — и прежде всего она сама — не мог даже предположить, что её не оставят в «Доме Аналитиков».
Но привычка учить всё «на отлично» сыграла с Гермионой шутку. Злую шутку, скажу сейчас я, хотя тогда это показалось мне скорее милостивым перстом судьбы. Гермиона очень волновалась перед исповедью и постоянно читала Священное писание. И Дамблдор решил, что человек, столь искушённый в Слове Божьем, может принадлежать только«Дому Слова». По крайней мере, так он ей сказал.
И теперь вся семья, друзья, вся жизнь Гермионы Грейнджер осталась в другом Доме. Без шанса даже попрощаться с родителями, без возможности собрать вещи — после распределения между Домами могли путешествовать только мужчины. Её должны были принять люди, которых она никогда до этого не видела. Гермиона была в ужасе.
— По крайней мере, у нас хорошо, — неловко попытался утешить её я.
Как бы мне хотелось сказать, что я понимаю, как ей тяжело. Но я вряд ли мог понять, что значит вырасти в семье с самого детства. Что значит оставлять за спиной людей, которых ты не хочешь оставить.
— Мне всё равно, — хмуро ответила она, поднимая на меня горящий мрачной решимостью взгляд. — О, почему я всегда такая послушная?! Что мне мешало сказать, что я считаю рассказ о Потопе глупостью? Или что я не верю в то, что море могло расступиться? Что воду можно превратить в вино? Это ведь была бы правда. Всё это… всё это лишь собрание глупых баек, в которые могут верить только невежественные и наивные!
Её слова, хлёсткие и тяжёлые, развернулись в вечернем воздухе, словно удар бича. Я ощутил нечто вроде ужаса. Как будто кто-то выдернул землю у меня из-под ног. То, что, а главное — как — она говорила, граничило с кощунством. В этих стенах? В «Доме Слова»? Я попытался что-то сказать, чтобы справиться с растерянностью, и с моих губ невольно сорвалось:
— «Гордыня — один из самых тяжких грехов, ибо именно он был в основе падения Люцифера».
То, что я учил раз за разом, готовясь к исповеди. Гермиона вымученно улыбнулась:
— Что же, возможно, в «Доме Искушений» мне было бы не так одиноко.
Наполовину шутка, наполовину правда. Простые фразы, за которыми крылось такое сложное содержание, что не выразишь никакими словами. Как я отвык от таких речей! В «Доме Слова» каждый гордился простотой речи и простотой помыслов, не оставлявших места для лжи и утаивания. И теперь я бился в сетях этих фраз, не в силах выплыть на поверхность.
Они были и вправду достойны «Дома Змея». Но… ведь она просто устала и напугана. «На самом деле она совсем другая», — думал я, глядя в ясные карие глаза, смотревшие прямо и честно, скользя взглядом по худым и тонким, но жилистым рукам, привыкшим к работе. Девушка Общины, не одна из вертлявых и двуличных «змей».
— Не говори так. Ты… не такая, как они!
Слова вырвались с неожиданной горячностью. Но раньше, чем я успел об этом пожалеть, она впервые искренне рассмеялась — и меня затопило ласкающее ощущение, что я всё сделал правильно.
— Неужели? — спросила она, всё ещё улыбаясь. — А почему? Ты же меня почти не знаешь, а «судить поспешно и действовать опрометчиво — не дело людей Божьих, ибо спешка — иное имя суеты, а суетность — приют греха».
Я смутился. Но отчего-то решил не сдаваться:
— В «Доме Искушений» девушки носят брюки. И не опускают глаза, если случайно проходят мимо мужчины.
Сам я этого, конечно, не знал. Но Чарли, который много ездил на своём грузовике между землями Домов, по вечерам часто рассказывал Фреду и Джорджу о «змеях». Уизли шептались и недоверчиво смеялись вполголоса, а я делал вид, что сплю, пытаясь уговорить себя, что это вовсе не праздное любопытство, а… что-то вроде урока. Информация о мире, которая может быть полезна. Втайне я рассчитывал слегка испугать Гермиону или хотя бы смутить. Я даже был готов, что она отнесётся к моим словам с недоверием, так странно звучало всё это, произнесённое вслух.
Но Гермиона только снова улыбнулась.
Страница 4 из 8
