Фандом: Гарри Поттер. Я муж. Отец. Счастливый человек. И вероотступник. Возможно, это означает, что моё место в Аду, но я всё равно не хотел бы встретиться ещё раз с теми, кто строит Рай.
Добавить в моё избранное
28 мин, 12 сек 3984
— Ну, для работы в саду брюки и правда иногда удобнее, — парировала она. — И… я тоже не отвожу глаза.
И правда. Не отводила. Никогда не отводила. Ни тогда, ни потом.
— Но это ведь признак распущенности! — запротестовал я.
— Или чистоты души, — равнодушно пожала плечами Гермиона. — Ибо сказано было: «Почему же ты не отводишь глаз от этой женщины, Учитель? — Потому что в мыслях моих нет греха, когда я смотрю на неё, и мне не надо закрывать глаза, чтобы оградить свою душу».
Она и вправду знала Писание лучше меня. Каждое послание, каждую притчу, любую проповедь. Всё, что было у меня — ставший вдруг неповоротливым язык (так бывает во сне: хочешь крикнуть, а из горла не вырывается ни звука) и горячечное желание выбраться на твёрдую почву из мерцающего лабиринта танцующих слов, которыми она опутывала меня.
— Но… — у меня уже начал ломаться голос, то и дело отказывая в самые неподходящие моменты. Вот и сейчас я произнёс это слово еле слышным хриплым шёпотом. — Ты опускаешь взгляд не из-за себя. А из милосердия к другим. Из милосердия к нестойким духом. Потому что… — я с трудом сглотнул, глядя на неё, глаза в глаза, всего в полутора метрах от меня. — Потому что поддаться искушению просто. Но большая вина на том, кто искушает. Не в этом ли смысл первородного греха?
Она еле слышно вздохнула и потупилась, вновь став серьёзной и печальной. Провела коротким ногтем по деревянной балке в стене. И тихо произнесла:
— Ты прав.
Мне бы радоваться этой маленькой победе. И как иначе — ведь я был новым воином Слова Божьего! Но её печаль ранила мне сердце.
Жизнь после распределения — как поезд после пересадки или поход после привала, — вроде бы ничуть не изменившись, воспринималась совсем по-другому. Возможно, так было потому, что Гермиону определили в наш дом. На женскую половину, разумеется, но всё же.
И как-то незаметно оказалось, что девушки: Джинни, Гермиона и перешедшая из «Дома Землепашцев» Анджелина Джонсон — начали попадаться нам на глаза куда чаще, чем до этого. Вот они складывают бельё: пододеяльники и огромные скатерти они снимали вдвоём, держа попарно за углы и двигаясь будто в танце. Вот поливают цветы в саду и смотрят на пёстрых красно-чёрных бабочек, кружащих над кустами. Сколько же в них было грации и красоты! Три девушки в одинаковых простых платьях из небелёного полотна, три грации посреди ленивого и тёплого полудня, наполненного гудением пчёл. Такими они и остались в моей памяти навсегда, отпечатанные на сетчатке моментальным снимком далёкого лета.
Осенью Фред и Анджелина поженились и переехали в отдельный флигель.
— Надо же, как интересно получилось, — наивно поделился я тогда с Роном. — Как будто Анджелину распределили к нам именно для того, чтобы она нашла свою судьбу.
Рон удивлённо приподнял брови:
— Что значит «как будто»? Когда в доме есть девушки, не приходящиеся кровными родственницами живущим там мужчинам, жён принято выбирать именно из них. Старейшины это поощряют, — он двусмысленно усмехнулся. — Так получается естественнее. Предыдущие годы были не очень удачными в этом смысле, но в этом году отец настоял, чтобы девушек приютили у нас: уж больно хорошие у них данные. Так что… Можно сказать, кроме Чарли он всех пристроил.
Я прослушал его монолог, как речь на китайском. Слова отказывались складываться в предложения, а их отголоски бились в барабанные перепонки перепуганными мотыльками.
«Пристроил»…
«Естественнее»…
«Поощряют».
«Настоял».
«Хорошие данные».
Но первым с моих губ сорвалось другое:
— «Выбирать»? — тупо повторил я.
На этот раз Рон поднял вверх только одну бровь: жест, скопированный им у отца.
— Гарри, а как, ты думаешь, создаются семьи? Люди растут, люди мужают, обучаются профессии, начинают работать — и женятся. Все, кроме моего старшего братца, разумеется, — хмыкнул он. — Дом не поднимешь без жены. Ну и вообще… — он ещё раз ухмыльнулся. — Сам понимаешь.
— Да, но… — я затруднялся сформулировать это даже для себя. — Просто взять и выбрать? Никаких там… ну, помолвок, совместных прогулок, ещё чего-то там?
Рон хитро прищурился и облокотился на плетень, огораживавший поле.
— Ишь чего захотел. «Просто взять и выбрать». Пары выбирают наши родители, а старейшины ещё и утверждают. Это хорошо, что мы на хорошем счету, да и отца все знают. А были бы раздолбаями — и пришлось бы жениться на какой-нибудь у… девушке хозяйственной, но не очень симпатичной.
— Эм… то есть… Раз ты сказал, что мы «уже пристроены»… Значит, я…
На секунду перед глазами возник туманный образ Гермионы. Как она поворачивается, держа на плече большую корзину с бельём, и локон, снова вырвавшийся на свободу из тугого узла на затылке, бьётся и трепещет на ветру.
— Ну да, — кивнул Рон, видимо, всё ещё не понимая, что меня так удивило.
И правда. Не отводила. Никогда не отводила. Ни тогда, ни потом.
— Но это ведь признак распущенности! — запротестовал я.
— Или чистоты души, — равнодушно пожала плечами Гермиона. — Ибо сказано было: «Почему же ты не отводишь глаз от этой женщины, Учитель? — Потому что в мыслях моих нет греха, когда я смотрю на неё, и мне не надо закрывать глаза, чтобы оградить свою душу».
Она и вправду знала Писание лучше меня. Каждое послание, каждую притчу, любую проповедь. Всё, что было у меня — ставший вдруг неповоротливым язык (так бывает во сне: хочешь крикнуть, а из горла не вырывается ни звука) и горячечное желание выбраться на твёрдую почву из мерцающего лабиринта танцующих слов, которыми она опутывала меня.
— Но… — у меня уже начал ломаться голос, то и дело отказывая в самые неподходящие моменты. Вот и сейчас я произнёс это слово еле слышным хриплым шёпотом. — Ты опускаешь взгляд не из-за себя. А из милосердия к другим. Из милосердия к нестойким духом. Потому что… — я с трудом сглотнул, глядя на неё, глаза в глаза, всего в полутора метрах от меня. — Потому что поддаться искушению просто. Но большая вина на том, кто искушает. Не в этом ли смысл первородного греха?
Она еле слышно вздохнула и потупилась, вновь став серьёзной и печальной. Провела коротким ногтем по деревянной балке в стене. И тихо произнесла:
— Ты прав.
Мне бы радоваться этой маленькой победе. И как иначе — ведь я был новым воином Слова Божьего! Но её печаль ранила мне сердце.
Жизнь после распределения — как поезд после пересадки или поход после привала, — вроде бы ничуть не изменившись, воспринималась совсем по-другому. Возможно, так было потому, что Гермиону определили в наш дом. На женскую половину, разумеется, но всё же.
И как-то незаметно оказалось, что девушки: Джинни, Гермиона и перешедшая из «Дома Землепашцев» Анджелина Джонсон — начали попадаться нам на глаза куда чаще, чем до этого. Вот они складывают бельё: пододеяльники и огромные скатерти они снимали вдвоём, держа попарно за углы и двигаясь будто в танце. Вот поливают цветы в саду и смотрят на пёстрых красно-чёрных бабочек, кружащих над кустами. Сколько же в них было грации и красоты! Три девушки в одинаковых простых платьях из небелёного полотна, три грации посреди ленивого и тёплого полудня, наполненного гудением пчёл. Такими они и остались в моей памяти навсегда, отпечатанные на сетчатке моментальным снимком далёкого лета.
Осенью Фред и Анджелина поженились и переехали в отдельный флигель.
— Надо же, как интересно получилось, — наивно поделился я тогда с Роном. — Как будто Анджелину распределили к нам именно для того, чтобы она нашла свою судьбу.
Рон удивлённо приподнял брови:
— Что значит «как будто»? Когда в доме есть девушки, не приходящиеся кровными родственницами живущим там мужчинам, жён принято выбирать именно из них. Старейшины это поощряют, — он двусмысленно усмехнулся. — Так получается естественнее. Предыдущие годы были не очень удачными в этом смысле, но в этом году отец настоял, чтобы девушек приютили у нас: уж больно хорошие у них данные. Так что… Можно сказать, кроме Чарли он всех пристроил.
Я прослушал его монолог, как речь на китайском. Слова отказывались складываться в предложения, а их отголоски бились в барабанные перепонки перепуганными мотыльками.
«Пристроил»…
«Естественнее»…
«Поощряют».
«Настоял».
«Хорошие данные».
Но первым с моих губ сорвалось другое:
— «Выбирать»? — тупо повторил я.
На этот раз Рон поднял вверх только одну бровь: жест, скопированный им у отца.
— Гарри, а как, ты думаешь, создаются семьи? Люди растут, люди мужают, обучаются профессии, начинают работать — и женятся. Все, кроме моего старшего братца, разумеется, — хмыкнул он. — Дом не поднимешь без жены. Ну и вообще… — он ещё раз ухмыльнулся. — Сам понимаешь.
— Да, но… — я затруднялся сформулировать это даже для себя. — Просто взять и выбрать? Никаких там… ну, помолвок, совместных прогулок, ещё чего-то там?
Рон хитро прищурился и облокотился на плетень, огораживавший поле.
— Ишь чего захотел. «Просто взять и выбрать». Пары выбирают наши родители, а старейшины ещё и утверждают. Это хорошо, что мы на хорошем счету, да и отца все знают. А были бы раздолбаями — и пришлось бы жениться на какой-нибудь у… девушке хозяйственной, но не очень симпатичной.
— Эм… то есть… Раз ты сказал, что мы «уже пристроены»… Значит, я…
На секунду перед глазами возник туманный образ Гермионы. Как она поворачивается, держа на плече большую корзину с бельём, и локон, снова вырвавшийся на свободу из тугого узла на затылке, бьётся и трепещет на ветру.
— Ну да, — кивнул Рон, видимо, всё ещё не понимая, что меня так удивило.
Страница 5 из 8
