Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Барраярский флот выступает к Эскобару. Император приставляет к Эйрелу Форкосигану личного шпиона — или личного охранника? — лейтенанта Иллиана. Разумеется, шпионов никто не любит. Но пока эти двое их не наладят отношения, им не справиться с неприятностями, которые навлекли на Форкосигана новые обязанности и старая вражда…
Добавить в моё избранное
182 мин, 41 сек 10126
А маршрут к Комарре, которым они сейчас шли, не таил решительно никаких неприятных неожиданностей.
Скачок миновал. Можно опустить голову на подушку и снова уснуть. Нет никакой необходимости одеваться, выходить из каюты и проверять, на месте ли его знаменитый подопечный. Форкосиган, которому за свою жизнь выпало сделать боевых П-В переходов не меньше, чем самому Иллиану — прочесть бумаг, спокойно спит в собственной постели. Отправиться в коридор посмотреть, какого цвета лампочка горит на дверном замке коммодорской каюты, было бы не просто бесполезно, но оскорбительно. Иллиан знал это, и все равно ему пришлось подавить порыв подняться с койки. Ничего. Пройдет. Синдром новичка, который боится не справиться со слишком ответственным заданием. Через пару недель, когда обязанности утвердятся до автоматизма, он перестанет дергаться.
Распоряжение, отданное ему официально, гласило: присутствовать при всех разговорах Эйрела Форкосигана с посторонними, особенно — деловых, и сопровождать его по всем делам службы. Формулировка столь же предельно точная, сколь и невыполнимая без добровольного содействия наблюдаемого. А тайная слежка — дурной способ наладить отношения с гордым человеком, чья самая важная и уязвимая точка — слово чести. На это слово лейтенанту и придется положиться. Хотя Иллиан подозревал и о «жучке», сидящем в линии форкосигановского комма, и о том, что кому-то на этом корабле дано задание оценить его собственную исполнительность. Как обычно, испытание… предназначено не для одного.
Иллиан лег, закинув руки за голову. Против обыкновения, сон не шел к нему мгновенно. Что же, если нельзя потратить ночные часы с пользой на отдых, можно развлечься хотя бы анализом ситуации.
Нет. Самоанализом.
Откуда взялся теперешний синдром несданного экзамена? Иррациональное ощущение собственной провинности после освобождения от работы императорского секретаря? При том, что прямых прегрешений и провалов за ним не числится. Но нельзя знать, правильным ли был ответ, если ты не расслышал вопроса.
Иллиан понимал, что дело не в нем. В первую очередь не в нем. Его не то, чтобы больше не желали видеть, — ему категорически не желали показываться на глаза. Он вспомнил фразу, оброненную Эзаром незадолго до его отъезда. В тихую минуту расслабленности, когда слова уже проходят мимо сознания, шепотом, на ухо: «Я совсем сдаю. Не хочу, чтобы ты запомнил меня таким». Вроде бы случайно, но его паранойя прекрасно знала цену таким случайностям.
С ним попрощались и отпустили. Для его же блага.
И благо было несомненно. Никогда прежде он не чувствовал в себе такой полнейшей дееспособности. Такого единства с собственной головой, отягощенной иллирийской железкой. Такого спокойствия и безразличия к себе самому. Отсутствия страха испытать эмоции. Любить. Все это уже… случилось. На самой высокой и пронзительной ноте. Так, после того, как взойдешь на пик Скайскрейп на Черном сбросе, желание штурмовать небо с альпинистскими крючьями в руках теряет остроту.
Иллиан заворочался с боку на бок. Тема, на которую нечаянно перешли его мысли, оказалась слегка неуютной. Будоражащей. Впрочем, где же еще размышлять об этом, как ни в одиночестве, за запертой дверью и в безопасности собственной постели?
Да. То, что прежде казалось стыдной помехой, теперь отошло на задний план. Собственные интимные вкусы перестали вызывать у него отчаянное смущение, оставаясь просто частной подробностью, как до сих пор не изжитая слабость к дорогим шоколадным конфетам. Плотское желание могло не возникать вовсе или сосуществовать со сколь угодно сильным чувством — от беспримесной ненависти до благоговейного уважения, — не смешиваясь в один гремучий коктейль. Как масло и вода. И пускай его взгляд на мир не стал совершенно свободен от эмоций и личных суждений, как того желал бы капитан Негри. Но страсть… она осталась одна. Работа.
А по работе ему достался непростой напарник.
Личное знакомство лишь подтвердило тезис, что равнодушных отношений с Эйрелом Форкосиганом не складывается: к нему моментально начинаешь испытывать либо симпатию, либо глухое раздражение. Встречный вопрос — а что чувствует Форкосиган? По отношению к своему персональному соглядатаю? Не надо обладать излишней проницательностью, чтобы поставить на раздражение. Иллиан подумал, что неплохо бы чем-то компенсировать свой сомнительный статус — например, доверительным намеком на то, что подспудная обида на императорское Величество у них общая.
«И еще кое-какие общие склонности, так пунктуально отмеченные в закрытом разделе досье Форкосигана».
Иллиан невольно фыркнул, но признался себе, что эта шутка — не из самых удачных. Зато доля правды в ней зашкаливает. Слишком много совпадений для случайности.
«Кажется, меня не бросили. Хуже. Меня намеренно подарили».
Очередной кусочек, щелкнув, встал на место в мозаику.
Скачок миновал. Можно опустить голову на подушку и снова уснуть. Нет никакой необходимости одеваться, выходить из каюты и проверять, на месте ли его знаменитый подопечный. Форкосиган, которому за свою жизнь выпало сделать боевых П-В переходов не меньше, чем самому Иллиану — прочесть бумаг, спокойно спит в собственной постели. Отправиться в коридор посмотреть, какого цвета лампочка горит на дверном замке коммодорской каюты, было бы не просто бесполезно, но оскорбительно. Иллиан знал это, и все равно ему пришлось подавить порыв подняться с койки. Ничего. Пройдет. Синдром новичка, который боится не справиться со слишком ответственным заданием. Через пару недель, когда обязанности утвердятся до автоматизма, он перестанет дергаться.
Распоряжение, отданное ему официально, гласило: присутствовать при всех разговорах Эйрела Форкосигана с посторонними, особенно — деловых, и сопровождать его по всем делам службы. Формулировка столь же предельно точная, сколь и невыполнимая без добровольного содействия наблюдаемого. А тайная слежка — дурной способ наладить отношения с гордым человеком, чья самая важная и уязвимая точка — слово чести. На это слово лейтенанту и придется положиться. Хотя Иллиан подозревал и о «жучке», сидящем в линии форкосигановского комма, и о том, что кому-то на этом корабле дано задание оценить его собственную исполнительность. Как обычно, испытание… предназначено не для одного.
Иллиан лег, закинув руки за голову. Против обыкновения, сон не шел к нему мгновенно. Что же, если нельзя потратить ночные часы с пользой на отдых, можно развлечься хотя бы анализом ситуации.
Нет. Самоанализом.
Откуда взялся теперешний синдром несданного экзамена? Иррациональное ощущение собственной провинности после освобождения от работы императорского секретаря? При том, что прямых прегрешений и провалов за ним не числится. Но нельзя знать, правильным ли был ответ, если ты не расслышал вопроса.
Иллиан понимал, что дело не в нем. В первую очередь не в нем. Его не то, чтобы больше не желали видеть, — ему категорически не желали показываться на глаза. Он вспомнил фразу, оброненную Эзаром незадолго до его отъезда. В тихую минуту расслабленности, когда слова уже проходят мимо сознания, шепотом, на ухо: «Я совсем сдаю. Не хочу, чтобы ты запомнил меня таким». Вроде бы случайно, но его паранойя прекрасно знала цену таким случайностям.
С ним попрощались и отпустили. Для его же блага.
И благо было несомненно. Никогда прежде он не чувствовал в себе такой полнейшей дееспособности. Такого единства с собственной головой, отягощенной иллирийской железкой. Такого спокойствия и безразличия к себе самому. Отсутствия страха испытать эмоции. Любить. Все это уже… случилось. На самой высокой и пронзительной ноте. Так, после того, как взойдешь на пик Скайскрейп на Черном сбросе, желание штурмовать небо с альпинистскими крючьями в руках теряет остроту.
Иллиан заворочался с боку на бок. Тема, на которую нечаянно перешли его мысли, оказалась слегка неуютной. Будоражащей. Впрочем, где же еще размышлять об этом, как ни в одиночестве, за запертой дверью и в безопасности собственной постели?
Да. То, что прежде казалось стыдной помехой, теперь отошло на задний план. Собственные интимные вкусы перестали вызывать у него отчаянное смущение, оставаясь просто частной подробностью, как до сих пор не изжитая слабость к дорогим шоколадным конфетам. Плотское желание могло не возникать вовсе или сосуществовать со сколь угодно сильным чувством — от беспримесной ненависти до благоговейного уважения, — не смешиваясь в один гремучий коктейль. Как масло и вода. И пускай его взгляд на мир не стал совершенно свободен от эмоций и личных суждений, как того желал бы капитан Негри. Но страсть… она осталась одна. Работа.
А по работе ему достался непростой напарник.
Личное знакомство лишь подтвердило тезис, что равнодушных отношений с Эйрелом Форкосиганом не складывается: к нему моментально начинаешь испытывать либо симпатию, либо глухое раздражение. Встречный вопрос — а что чувствует Форкосиган? По отношению к своему персональному соглядатаю? Не надо обладать излишней проницательностью, чтобы поставить на раздражение. Иллиан подумал, что неплохо бы чем-то компенсировать свой сомнительный статус — например, доверительным намеком на то, что подспудная обида на императорское Величество у них общая.
«И еще кое-какие общие склонности, так пунктуально отмеченные в закрытом разделе досье Форкосигана».
Иллиан невольно фыркнул, но признался себе, что эта шутка — не из самых удачных. Зато доля правды в ней зашкаливает. Слишком много совпадений для случайности.
«Кажется, меня не бросили. Хуже. Меня намеренно подарили».
Очередной кусочек, щелкнув, встал на место в мозаику.
Страница 6 из 55
