Фандом: Гарри Поттер. Мы никогда не ставим Рона перед выбором. Никогда не порицаем друг друга, а если и ненавидим, то больше самих себя.
Добавить в моё избранное
25 мин, 39 сек 9243
— Ну все, теперь я готов, — Рон застегивает ремень снаряжения на бедрах и встает в боевую стойку. Натягивает на ладони краги из драконовой кожи, набычивается и пару раз рассекает кулаками воздух. Зажимает зубами капу и хищно скалится. — Иди фюда, гафнюк, будем надирафь фибе зад.
Это он только говорит.
А на деле боится лишний раз на меня замахнуться. Если у Рона получается ударить крепче допустимого — у него в голове допустимого — он слетает с катушек, тихо, со скулежом сквозь зубы. Потому что остановиться нельзя. Потому что мы не показываем на плацу и в тренировочном центре своей привязанности.
Здесь мы стальные, непрошибаемые, безжалостные.
Месим друг друга до жара в глотке и кровавой пены, из-за которой капа в зажиме челюстей становится скользкой. Здесь нет места уязвимости чувств, поганящих нутро и отравляющих кровь.
Я оглядываюсь — в зале под сотню спаррингующих в парах ребят. Сейчас вторая половина дня, время тренировок без магии. Вроде все заняты делом, но нет-нет, поглядывают на нас, исподволь изучают и перешептываются, когда думают, что не видно торопливого возбужденного шевеления губ. Неусыпное око людского внимания. Вдоль рядов пружинистым шагом перемещается Уильямсон в штатной аврорской мантии и раздает сухие поправки «левее», «локоть выше», «слишком близко».
Проходя мимо, он скользит по нам безучастным взглядом:
— Без позерства.
— Да, сэр.
— Конечно, сэр.
В Аврорской академии мы оказались сразу после школьного выпуска. Послужной список у нас уже был внушающим, а манера поведения такая, что лезть никто не стал. Как-то само собой разумелось, что нас всегда будет трое, и лишних мы к себе не берем. Мы с Роном пошли в авроры, потому что не знали, как жить вне войны. Гермиона отправилась следом, потому что привыкла нас защищать даже там, где мы можем справиться сами.
Особого выбора не было.
— Начинаем? — спрашивает Рон, когда Уильямсон отходит. Его мокрые рыжие вихры торчат в разные стороны: вчера в общежитии я неровно его постриг, коротко на загривке и слишком длинно на макушке.
Нахожу взглядом Гермиону — она уже уложила бранящуюся Лаванду Браун на лопатки и теперь наступает ботинком ей на живот. Грейнджер не любит биться и применять грубую физическую силу, но еще больше не любит, когда не может в чем-то преуспеть.
Почувствовав на себе мой взгляд, она на мгновение поднимает глаза, чтобы коротко улыбнуться.
— Угу.
Возвращаю внимание к Рону.
Теперь мы бесконечно долго топчемся из стороны в сторону, приноравливаемся друг к другу спустя половину суток отдыха от рукопашного поединка. Я нащупываю его костлявое плечо, когда слабо мажу по нему раскрытой ладонью, — он треплет меня по волосам. Улыбается идиот, светя каппой в зубах. Бодает меня башкой и бьет обеими руками, пытаясь опрокинуть, ускоряет темп, но я не готов так быстро сдавать позиции. Ухожу левее, перехватываю его за талию и валю на тонкий мат, опрокидываясь сверху. Мы распаляемся, и пляски с бубнами плавно переходят в драку. Я бью его по лицу коротко и хлестко, он пинает меня коленом под ребра, брыкается и извивается.
У меня заходится сердце.
Зубы впиваются в капу — если бы не она, уже давно откусил бы язык.
В рукопашной схватке мы с Роном практически равны. Наши вес, сила, рост и маневренность создают идеальный вакуум поединка, где победа зависит только от умений и упорства. Мы испытываем искреннюю ненависть к необходимости причинять боль, но деремся по-настоящему. Непозволительная роскошь — облажаться, показать, что герои войны слабаки, что они недостаточно хороши, что они из тех девяносто шести процентов, которые замешкаются на секунду, прежде чем ударить или выпустить заклятие. Секунду, крохотный промежуток, достаточный врагу для смертельного выпада.
Я перебарщиваю с замахом и разбиваю Рону губу. Он импульсивно запрокидывает голову, и кровь змеится ото рта к левому глазу, заливает веко и трепещет каплями на светлых, почти прозрачных ресницах.
— Рон… — в моем голосе что-то опасно надламывается в сторону той непозволительной нежности, которая переходит не только границы нашего общего соглашения быть бесстрастными перед другими. Эта пресловутая нежность переходит границы обычной дружбы и стремится дальше. Куда я не решаюсь взглянуть.
Сердце бьется у самой глотки.
Это всегда было чертовски больно. Смотреть на его страдания и знать, что я — их причина.
— Бей.
— Но…
— Гарри, — Рон напрягается подо мной, показывает, что кровь, залившая ему весь глаз, ничего не значит. И улыбается — мягко, понимающе. Мол, дружище, не разводи драму, я же не хрустальный.
Поднять взгляд и узнать, как на это смотрит Гермиона, мне не хватает духа.
Выдыхаю. И бью.
— Я не хотел.
Брошенная Гермионе в спину, эта фраза звучит куда более жалко, чем в моей голове.
Это он только говорит.
А на деле боится лишний раз на меня замахнуться. Если у Рона получается ударить крепче допустимого — у него в голове допустимого — он слетает с катушек, тихо, со скулежом сквозь зубы. Потому что остановиться нельзя. Потому что мы не показываем на плацу и в тренировочном центре своей привязанности.
Здесь мы стальные, непрошибаемые, безжалостные.
Месим друг друга до жара в глотке и кровавой пены, из-за которой капа в зажиме челюстей становится скользкой. Здесь нет места уязвимости чувств, поганящих нутро и отравляющих кровь.
Я оглядываюсь — в зале под сотню спаррингующих в парах ребят. Сейчас вторая половина дня, время тренировок без магии. Вроде все заняты делом, но нет-нет, поглядывают на нас, исподволь изучают и перешептываются, когда думают, что не видно торопливого возбужденного шевеления губ. Неусыпное око людского внимания. Вдоль рядов пружинистым шагом перемещается Уильямсон в штатной аврорской мантии и раздает сухие поправки «левее», «локоть выше», «слишком близко».
Проходя мимо, он скользит по нам безучастным взглядом:
— Без позерства.
— Да, сэр.
— Конечно, сэр.
В Аврорской академии мы оказались сразу после школьного выпуска. Послужной список у нас уже был внушающим, а манера поведения такая, что лезть никто не стал. Как-то само собой разумелось, что нас всегда будет трое, и лишних мы к себе не берем. Мы с Роном пошли в авроры, потому что не знали, как жить вне войны. Гермиона отправилась следом, потому что привыкла нас защищать даже там, где мы можем справиться сами.
Особого выбора не было.
— Начинаем? — спрашивает Рон, когда Уильямсон отходит. Его мокрые рыжие вихры торчат в разные стороны: вчера в общежитии я неровно его постриг, коротко на загривке и слишком длинно на макушке.
Нахожу взглядом Гермиону — она уже уложила бранящуюся Лаванду Браун на лопатки и теперь наступает ботинком ей на живот. Грейнджер не любит биться и применять грубую физическую силу, но еще больше не любит, когда не может в чем-то преуспеть.
Почувствовав на себе мой взгляд, она на мгновение поднимает глаза, чтобы коротко улыбнуться.
— Угу.
Возвращаю внимание к Рону.
Теперь мы бесконечно долго топчемся из стороны в сторону, приноравливаемся друг к другу спустя половину суток отдыха от рукопашного поединка. Я нащупываю его костлявое плечо, когда слабо мажу по нему раскрытой ладонью, — он треплет меня по волосам. Улыбается идиот, светя каппой в зубах. Бодает меня башкой и бьет обеими руками, пытаясь опрокинуть, ускоряет темп, но я не готов так быстро сдавать позиции. Ухожу левее, перехватываю его за талию и валю на тонкий мат, опрокидываясь сверху. Мы распаляемся, и пляски с бубнами плавно переходят в драку. Я бью его по лицу коротко и хлестко, он пинает меня коленом под ребра, брыкается и извивается.
У меня заходится сердце.
Зубы впиваются в капу — если бы не она, уже давно откусил бы язык.
В рукопашной схватке мы с Роном практически равны. Наши вес, сила, рост и маневренность создают идеальный вакуум поединка, где победа зависит только от умений и упорства. Мы испытываем искреннюю ненависть к необходимости причинять боль, но деремся по-настоящему. Непозволительная роскошь — облажаться, показать, что герои войны слабаки, что они недостаточно хороши, что они из тех девяносто шести процентов, которые замешкаются на секунду, прежде чем ударить или выпустить заклятие. Секунду, крохотный промежуток, достаточный врагу для смертельного выпада.
Я перебарщиваю с замахом и разбиваю Рону губу. Он импульсивно запрокидывает голову, и кровь змеится ото рта к левому глазу, заливает веко и трепещет каплями на светлых, почти прозрачных ресницах.
— Рон… — в моем голосе что-то опасно надламывается в сторону той непозволительной нежности, которая переходит не только границы нашего общего соглашения быть бесстрастными перед другими. Эта пресловутая нежность переходит границы обычной дружбы и стремится дальше. Куда я не решаюсь взглянуть.
Сердце бьется у самой глотки.
Это всегда было чертовски больно. Смотреть на его страдания и знать, что я — их причина.
— Бей.
— Но…
— Гарри, — Рон напрягается подо мной, показывает, что кровь, залившая ему весь глаз, ничего не значит. И улыбается — мягко, понимающе. Мол, дружище, не разводи драму, я же не хрустальный.
Поднять взгляд и узнать, как на это смотрит Гермиона, мне не хватает духа.
Выдыхаю. И бью.
— Я не хотел.
Брошенная Гермионе в спину, эта фраза звучит куда более жалко, чем в моей голове.
Страница 1 из 8
