Боеголовка в зубах

— Да что ты?

Мне приходится догонять ее в коридоре, лавируя между идущими навстречу первогодками, восторженно глазеющими по сторонам. Здание академии, помпезная архитектура, мраморные лестницы и балюстрады, колонны и сводчатые расписанные фресками потолки и нас по первому времени заставляли с трепетом озираться и останавливаться под люстрами из венского хрусталя, рядом с позолоченными нимфами, венчающими лестничные перила.

А теперь воодушевление первогодок, их новенькие, шелестящие при движении алые мантии авроров только раздражают.

Расталкиваю их локтями, не обращая внимания на пристальные взгляды и удивленные шепотки.

Гарри Поттер.

По жизни гребаная знаменитость.

— Я не хотел, — хватаю Гермиону за плечо и разворачиваю на себя. Давно она не была так рассержена. В последнее время от нее сложно дождаться бурной реакции хоть на что-то, поэтому плавящаяся в темной радужке злость приводит меня в замешательство. — Ты же знаешь, что я не должен был останавливаться?

— Не должен был потому, — чеканит Гермиона и дергает плечом, скидывая мою ладонь, — что этого требует Уильямсон на тренировках? Или чтобы никто не заметил, как ты смотришь на Ро…

— Замолчи.

Я машинально оглядываюсь, но толпу первогодок уже собирает вокруг себя их куратор, и слов Гермионы никто не слышит. Я бы разозлился, даже вспылил, если бы не тон — без издевки или желания задеть, тон бесконечно уставшего человека. Она ревнует, но больше беспокоится за меня, и эта ее забота, вечная, непреходящая, заставляет испытывать гремучую смесь стыда и раздражения. Смесь ненависти и желания немедленно сдаться в ее пользу.

Почему бы не побыть эгоисткой хоть раз, Гермиона?

Наверное, она задается тем же вопросом в отношении меня.

— Захвати для Рона салфетки и зелье из лазарета, — тихо произносит Гермиона, оправляя форменную мантию. Мое мученическое нежелание развивать тему она поняла бы и без резкого «замолчи». В ее позе что-то неуловимо меняется: на мгновение опустившиеся плечи вновь уверенно расправлены. — Я предупрежу Сэвиджа, что ты опоздаешь на лекцию.

Сегодня выходной, Томас свалил из казармы, чтобы написать родителям, и Рон с Гермионой играют в шахматы.

Положили доску на мою кровать, расставили по местам шлифованные мраморные фигурки. Этот набор был ставкой в споре — кто выиграет партию: он или Уильямсон. Наш командор один из лучших в боевой магии среди авроров, но даже ему было не обойти Рона в пространстве восемь на восемь клеток.

Смотреть, как играют Рон и Гермиона, на самом деле любопытно.

Как сталкиваются талант и упорство.

— Шахматы — это реальная тема. Они вырабатывают привычку думать, прежде чем делать следующий шаг, — философски изрекает Рон с кривой ухмылочкой. Одна из его отличительных черт — говорить серьезные вещи с приподнятыми уголками губ, будто он не до конца уверен в собственных словах или стесняется излишнего пиетета.

Гермиона смотрит в ответ молча, но взгляд выдает ее с головой. Сейчас, после долгого времени затишья, демоны снова скребут когтями по нутру, вызывая ощущение острого жжения. Я никогда не поставлю свои желания выше ее. Никогда.

Какой бы гребаной боли это ни стоило.

Она начинает ходить, делает какую-то хитроумную шахматную защиту, в которых я мало смыслю. Рон методично и очень быстро поспевает за ее ходами, так что партия спустя несколько минут напоминает отчаянное отступление фигур Гермионы от наступающих им на пятки фигур Рона. Заколдованные, они дерутся на поле со звериной яростью, дробя друг друга на крошево мрамора. Гермиона рассказывала, как их изготавливают: пришпиливают к фигурке крохотного злого духа, и она способна ходить и сражаться за своего короля столько, насколько хватает завода.

Очень похоже на меня.

Я — пешка на шахматной доске, которая вот-вот выдохнется.

Гермиона хмурится, наблюдая за тем, как конь Рона бьет копытами ее извивающуюся в агонии ладью. Маленькая задумчивая морщинка между ее бровей.

— Ты выиграешь, — она сцепляет пальцы в замок и упирает в них подбородок. — Ты знал, какую защиту я хотела провести.

Рон закатывает глаза, садится по-турецки и наклоняется ближе к доске:

— Брось, Гермиона. Даже если я размышляю, как ты будешь действовать дальше, это не значит, что я могу просчитать всю тебя до конца. Твоя игра сложнее, чем просто набор готовых стратегий.

Его теплая улыбка ломает глубоко во мне что-то жизненно важное. Давит на грудную клетку, вызывая удушье.

Его длинные пальцы, убирающие каштановую прядь Гермионе за ухо. Его прозрачно-голубые глаза, когда он оборачивается на меня и подмигивает. «Дружище, чего такой кислый?»

Человек больше, чем сумма его знаний, воспоминаний, привязанностей и желаний. В нас заложено нечто, способное удивлять.