Дело исчезнувшей горничной

— Что ж, я согласен посмотреть на жильё. — Мне терять особо было нечего, а Шерлок Холмс показался любопытным малым.

Тот ещё раз окинул меня цепким взглядом.

— Вы курите крепкий табак. Тем лучше. Я тоже завзятый курильщик. Но как вы относитесь к музыке? Иногда я играю на скрипке.

Какой разносторонне одарённый человек.

— Надеюсь, хорошо? — спросил я с улыбкой. — У меня расшатаны нервы после Афганистана, как вы справедливо заметили.

Он только кивнул и что-то неопределенно хмыкнул.

— Тогда встретимся завтра? Скажем, в полдень. Вас это устроит, доктор Уотсон?

— Вполне, — легко согласился я, пообещав заехать за ним в госпиталь.

Когда мы вышли из лаборатории, я спросил Стэмфорда почти с детским любопытством:

— Скажите, а как он узнал, что я приехал из Афганистана?

— То-то и оно. Он видит людей насквозь. Иногда его способность ужасно раздражает, но многие бы с удовольствием узнали, как он до всего допытывается.

Это было необычно, интересно и даже захватывающе, так что на другой день, подстёгиваемый азартом, я приехал за Холмсом раньше назначенного времени. Он просил меня немного подождать, и, усевшись на стул, я наблюдал, как мой новый знакомый проводит какие-то непонятные и довольно вонючие опыты. Движения его пальцев были точными и выверенными. Я поразился, насколько деликатно он обращается с предметами и какой порядок у него на лабораторном столе. Подумалось, что придётся немного последить за собой — жить с таким аккуратистом под одной крышей будет нелегко. Одежда Холмса тоже наводила на мысль о его исключительной аккуратности. Конечно, работая, он снял галстук и расстегнул белоснежный воротничок, открывая жилистую и крепкую шею. Жилет сидел идеально, а пиджак, висевший на спинке стула поодаль, на мой вкус, был даже слишком элегантен. Кажется, Холмс совсем забыл о моём присутствии. Ожидая результата опыта, он отошёл от стола, достал из кармана пиджака портсигар и закурил папиросу, поглядывая на свои реторты и колбы с таким видом, словно рассматривал произведение искусства. На его лице появилось почти мечтательное выражение.

— Потерпите, доктор, — сказал он неожиданно, — полдень ещё не наступил.

Посмотрев на меня, он улыбнулся.

— Как точно вы отмеряете время, — заметил я, невольно улыбнувшись в ответ.

— Привычка.

Наконец, он собрал выделившуюся прозрачную жидкость в пузырёк, заткнул его пробкой и запер в шкаф, потом отключил горелку, оставил инструкции лаборанту, надел свой щегольской пиджак и повязал галстук. И тут наши часы почти одновременно прозвонили полдень. Мы рассмеялись и отправились смотреть квартиру.

Я не ожидал, что она окажется такой уютной и комфортабельной. Просторная гостиная с эркером? в нём помещался обеденный стол, а у второго окна — письменный; две удобных спальни — мы сошлись на том, что я займу выше этажом. Холмс сослался на то, что иногда засиживается допоздна за опытами. Разумеется, вдыхать химикалии мне не хотелось, но в результате я ничуть не прогадал — мне никогда не нравились узкие комнаты.

Когда я узнал о сумме, что причиталась с меня, то заподозрил хозяйку в склонности к филантропии и поспешил заверить, что меня всё устраивает. Мы заключили договор о найме, и в тот же вечер я перевёз свои немудрёные пожитки. Холмс появился на Бейкер-стрит утром. Ему пришлось отлучаться, чтобы проследить за доставкой ящиков, где, как потом выяснилось, находились химические приборы.

Я совершенно не возражал против того, что он устроил себе уголок для опытов и занял один из шкафов под все эти пузырьки и колбы. Пару дней мы обживались, пристраивая каждую вещь на лучшее для неё место. Несколько весёлых минут доставила мне медвежья шкура, которую Холмс поместил у камина между креслами. Как он сказал, это то немногое, что осталось на память о родительском имении, проданного после смерти отца. Выходило, что мой компаньон так же одинок, как и я.

Прожив с Холмсом несколько дней в одной квартире, я убедился, что мои опасения насчёт его аккуратности оказались преждевременными. И хотя он был чистоплотен, как кот, всегда выбрит, элегантен и подтянут, но вокруг себя он постепенно создавал то, что принято называть художественным беспорядком. Единственным местом, где всё стояло на своих местах, был его химический уголок. У него имелась склонность к некоторой театральщине — взять, например, привычку держать табак в носке персидской туфли и прикалывать кинжалом к каминной полке письма, на которые он собирался отвечать. Он зачем-то копил вырезки из газет, аккуратно вклеивая их в альбомы, но сами газеты убрать забывал, и мне приходилось спрашивать, можно ли их сжечь в камине или они ещё нужны. При этом Холмс смотрел на обрезки с таким беспокойством, словно я собирался спалить какой-нибудь деловой документ.

Иногда я виделся с компаньоном только за обедом, замечая у него временами странное отсутствие аппетита.