Дело исчезнувшей горничной

Одной из апрельских ночей, чуть я задремал, меня разбудили душераздирающие звуки, кажется, генделевской арии.

— Чёрт возьми, — пробормотал я, садясь на постели, и потянулся вперёд за халатом на стуле.

Когда я хромая спустился вниз и открыл дверь, то увидел Холмса, стоящего у окна и терзающего скрипку.

Давно я не спускался вниз по поводу его ночных концертов. Он опустил смычок и посмотрел на меня.

— Вы не могли бы не играть сегодня? — попросил я. — Мне только удалось заснуть.

— Нога болит?

— Да!

— Простите, Уотсон. — И тут он тяжело вздохнул.

— У вас что-то случилось? — я доковылял до кресла и опустился в него, вытянув ногу.

Холмс задумчиво провёл пальцами по корпусу скрипки.

— Я потерял клиента.

— Простите?

— Опоздал.

— Хотите сказать, что он умер? То есть…

— Да.

— Сочувствую, — пробормотал я, почувствовав неловкость. — Вы нашли убийцу?

— Да…

Холмс отложил скрипку.

— Ложитесь спать, доктор. Я вас больше не побеспокою.

Но я продолжал сидеть, потому что просто не мог оставить его горевать тут одного.

— Да я и не засну уже. Вам от игры легче?

Тут Холмс прибавил света и сел напротив меня. Он посмотрел на меня почти с удивлением, смешанным, как мне показалось, с недоверием.

— Немного. У меня бессонница.

— Не стоит ли просто выпить успокоительного и попробовать заснуть? — предложил я. — Я понимаю ваши чувства, но так себя изводить нельзя. Это же в первую голову может отразиться на вашей работе.

Холмс улыбнулся, вынул из портсигара папиросу и закурил. Я не совсем понял смысл его улыбки, но, кажется, он немного успокоился. Холмс редко улыбался широко — чаще всего одними губами и очень мимолётно. Но иногда улыбка его была мягкой, и глаза теплели.

— Почему вы не идёте спать? — спросил он.

— Если я мешаю… — смутился я.

— Доктор, вы уже успели изучить мою бесцеремонную натуру. Я же так не сказал.

— Я проснулся, — ответил я, усмехнувшись в усы. — А что вы играли? Это что-то знакомое.

— Вряд ли. «Амадиса Гальского» на сцене не ставили уже очень давно.

— Но это Гендель? — уточнил я.

Холмс рассмеялся.

— Покажите мне англичанина определённого круга, который бы не опознал музыки Генделя. Вы правы, Уотсон. Это Гендель. Переложение арии для скрипки я делал сам. — Он усмехнулся. — «Ah! spietato!». «Ах, безжалостный!». При всей красоте музыки тогдашние сюжеты поразительно наивны, а иногда абсурдны.

Я выжидающе смотрел на Холмса. Он понял мой красноречивый взгляд, взял скрипку и отошёл к столу. Я совершенно заслушался. Особенно меня поразил контраст между первой и второй частью арии.

Умиротворённо расслабившись в кресле, я вздрогнул, когда зазвучала энергичная мелодия, похожая на волны, бьющиеся о берег. Чем дольше я слушал, тем больше замечал, что уже откровенно засматриваюсь на своего компаньона. Холмс музицирующий был таким же завораживающим зрелищем, как и Холмс фехтующий. Глядя на его стройный силуэт, на мягкое покачивание корпуса, плавные взмахи смычка, я чувствовал себя коброй перед дудочкой факира.

Немного подавшись вперёд, я опёрся локтями о ручки кресла и переплёл пальцы. На Холмса я старался не смотреть слишком пристально, чтобы не отвлекать от игры. Я заметил, что он очень чувствителен к взглядам и порой ощущает их буквально затылком. В себе я обычно разбирался хорошо и всегда знал, когда вовремя остановиться, чтобы не потерять голову. Но пока что я ничего не видел опасного в моей симпатии к компаньону. А внешняя притягательность… Что ж. Мужчины привлекали меня порой так же, как и женщины. Но сейчас я не нуждался в знаменитой евангельской рекомендации насчёт вырванного глаза.

— Это просто чудесно! — сказал я, когда Холмс опустил смычок.

— Благодарю вас.

Я только покачал головой и махнул рукой, чтобы на корню пресечь обмен любезностями.

— И, кажется, я смогу заснуть, — прибавил Холмс, убирая скрипку в футляр. — А вам нужно отдохнуть. Как ваша нога, доктор?

— О, я даже забыл о ней.

— Что ж, мы сделали друг другу благое дело и можем пожелать доброй ночи на то время, что от неё ещё осталось. — Голос Холмса показался мне преувеличенно бодрым, но спорить я не стал.

Одно я мог сказать точно: роли компаньона и невольного свидетеля его успехов мне было мало. Я желал бы стать этому человеку другом, но, зная его замкнутую натуру, понимал, что придётся двигаться вперёд медленными шажками.

Примечание: зелёные очки носил персонаж Э. По Огюст Дюпен.

Кокаин

В мае в делах Холмса наступило затишье, и он захандрил. Кажется, скука и в самом деле была для него единственным бичом в нашем грешном мире.